Артём Новиченков: «Последняя авентюра Зигфрида»
«Последняя авентюра Зигфрида» — произведение драматурга Артёма Новиченкова, написанное специально для Театра ОМ после создания спектакля «Место, которого нет».
Возвращаясь к истории Зигфрида и Манфреда, автор продолжает исследовать природу человеческого существования, времени, памяти и свободы, обращаясь к самой возможности человека быть собой за пределами предписанной ему роли.
Произведение стало частью дальнейшего художественного развития спектакля: отдельные его образы и текстовые фрагменты используются в женской версии постановки «Место, которого нет».
Посвящается труппе театра ОМ и его отцу Роману Акимову.
Тем временем лишь доживает свет
Тем временем живут герои.
А этим временем, увы, но нет,
ведь этим временем им жить не стоит.
«Место, которого нет»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Нет, не когда-то, а сейчас, в это самое утро, которое еще не наступает, — вот все, что уже происходит. И Зигфрид, проснувшийся раньше времени, бежит вдоль озера, играет телом посреди пустынного пейзажа, такого тоскливого и родного. Вдали, конечно же, все те же утесы и обильная растительность, слегка похожая на ту, что в нашем мире можно встретить на высокогорных альпийских лугах. Отсюда с берега она не видна, Зигфрид угадывает ее по памяти, по ней он привык угадывать наступление рассвета и самого времени.
Мимо него пробегает ребенок, такой же привычный, как озеро или собственное тело. Зигфрид давно не замечает этих детей, без устали резвящихся на берегу, как на бесконечной репетиции будущего. Им он не интересен, будто бы он старость или болезнь, и даже задев его на бегу, дети не оборачиваются, увлеченные странной игрой.
Манфред же сидит на камне с зажатым еще с вечера кулаком – с ладонью, сомкнувшейся над маленькой круглой вещью. Ее смысл был скрыт от Манфреда, но в ней содержалось нечто большее, чем смысл, – что-то наконец-то его, что-то манфредовское, добытое со смелостью и втайне, как украденная радость. Манфред сидит на камне с зажатым кулаком и ждет: что это будет? Обличение и раскаяние или непринятое оправдание с последующим наказанием? Но кто накажет Манфреда больше него самого? Кулак должен быть сжат еще крепче, ибо чем меньше вещь, тем проще ее выронить.
А рассвет – место уюта и радости – подозрительно запаздывает. Что-то нарушилось или Зигфрид потерял счет времени, глаза ли врут ему?
– Что с небом, дорогой мой Манфред? – подбегая, выпаливает Зигфрид. Он ставит ногу на камень, подсовывает ее под бедро Манфреда, будто хочет согреть пальцы. – Мне кажется, или нас снова беспокоят?
– О чем ты?
– Что, не слышишь?
– Что?
– Мой голос – разве он не стал звучать, ну – как-то моложаво?
– Возможно. Я не знаю.
– Ты рассеян. – Зигфрид заглядывает в лицо Манфреду и долго смотрит. – Ты опять не спал?
– Зачем ты спрашиваешь?
Зигфрид толкает Манфреда в плечо, смеется.
– Ну же, Манфред, я тебя не узнаю! – Потом вдруг наваливается телом в костюме для верховой езды: его легко описать, его запомнить сложно: серо-зеленый верх, бриджи, коричневые сапоги – все из чего-то вроде дубленой кожи, – и валит Манфреда на землю. Тот не сопротивляется. Настроение вступает в поединок с волей, схватка явно имеет характер развлечения, и Манфред быстро сдается. Зигфрид укладывает его на лопатки так, что плечи касаются черной земли.
– Ты побежден! – Объявляет Зигфрид.
– Да, а теперь пусти.
Мимо него пробегает ребенок, такой же привычный, как озеро или собственное тело. Зигфрид давно не замечает этих детей, без устали резвящихся на берегу, как на бесконечной репетиции будущего. Им он не интересен, будто бы он старость или болезнь, и даже задев его на бегу, дети не оборачиваются, увлеченные странной игрой.
Манфред же сидит на камне с зажатым еще с вечера кулаком – с ладонью, сомкнувшейся над маленькой круглой вещью. Ее смысл был скрыт от Манфреда, но в ней содержалось нечто большее, чем смысл, – что-то наконец-то его, что-то манфредовское, добытое со смелостью и втайне, как украденная радость. Манфред сидит на камне с зажатым кулаком и ждет: что это будет? Обличение и раскаяние или непринятое оправдание с последующим наказанием? Но кто накажет Манфреда больше него самого? Кулак должен быть сжат еще крепче, ибо чем меньше вещь, тем проще ее выронить.
А рассвет – место уюта и радости – подозрительно запаздывает. Что-то нарушилось или Зигфрид потерял счет времени, глаза ли врут ему?
– Что с небом, дорогой мой Манфред? – подбегая, выпаливает Зигфрид. Он ставит ногу на камень, подсовывает ее под бедро Манфреда, будто хочет согреть пальцы. – Мне кажется, или нас снова беспокоят?
– О чем ты?
– Что, не слышишь?
– Что?
– Мой голос – разве он не стал звучать, ну – как-то моложаво?
– Возможно. Я не знаю.
– Ты рассеян. – Зигфрид заглядывает в лицо Манфреду и долго смотрит. – Ты опять не спал?
– Зачем ты спрашиваешь?
Зигфрид толкает Манфреда в плечо, смеется.
– Ну же, Манфред, я тебя не узнаю! – Потом вдруг наваливается телом в костюме для верховой езды: его легко описать, его запомнить сложно: серо-зеленый верх, бриджи, коричневые сапоги – все из чего-то вроде дубленой кожи, – и валит Манфреда на землю. Тот не сопротивляется. Настроение вступает в поединок с волей, схватка явно имеет характер развлечения, и Манфред быстро сдается. Зигфрид укладывает его на лопатки так, что плечи касаются черной земли.
– Ты побежден! – Объявляет Зигфрид.
– Да, а теперь пусти.
«Место, которого нет»
– Ты злишься? – Не выпускает Зигфрид. Легкая победа не напоила его, удали осталось много, и была бы сцена – Зигфрид смог бы ее заполнить. А пока он ждет ответа, не выдерживает молчания.– Ты терпеливей дерева! – В укор.
– Нет, просто что-то…
Тон Манфреда пугает, вызывает в Зигфриде сочувствие – не все, конечно, лишь заведомо определенную его часть, которую он отчего-то может себе позволить – подобное Зигфрид трактует как великодушие. Он ослабляет хватку, Манфред садится на камень и вглядывается в грядущую темноту. Вдруг Зигфрид прерывает взгляд:
– Манфред, ты знаешь, что такое «лондон»?
Манфред вздрагивает от последнего слова, и, конечно, не может объяснить почему, все происходит сейчас, и он совсем не готов к подобным вопросам, остается надежда на речь – за ней здесь не пристало следить, не то, что в нашем мире, где мерой всему поступок, рожденный желанием, а то эмоцией, а та мыслью.
– Ах да. Я родом из бегства. – Говорит Манфред, не способный удержать в себе свою.
Зигфрид замирает:
– Чьи это слова?
– Чьи?
– Не похожи на тебя.
– Я ничего не совершил. – Манфред встает и обращается к воде. – Людей бежать мне не пристало.
– Тебе ли это говорить?
– Мне кажется, что мы на сцене, Зигфрид.
Зигфрид как не слышит, он и не хочет слушать, воину ль не знать, что самый страшный враг – который называется соратником, и вот – его спасительный вопрос (он произносит его как бы между делом):
– Ты так и не сказал, куда дел ту вещицу.
– Какую?
– Ты знаешь. Ну? С тех пор как ты задержался с ней, все изменилось. Нет?
Манфред молча отходит в сторону и шепчет, шепчет не в себе:
– Не буду я ему писать, у него уже наверняка кто-то есть… До этого еще дожить надо… Сколько лет работаю, первый раз такое… Хочу еще кофе… – говорят голоса предельно неважные, предельно живые в своей неважности. Манфред захвачен ими, он сейчас расплачется. Он бросает взгляд на темное небо и липнет к нему:
– Зигфрид! Зигфрид! – кричит он, – ты заметил, что рассвет не настает?
Зигфрид, конечно, замечает это, но, как известно, подобным глупостям не стоит придавать значение, иначе они украдут тебя. Он уходит чистить доспехи, чтобы поторопить утро.
Когда Манфред отворачивается от могучей и любимой спины Зигфрида, в этот сорванный с дерева невнимательный миг что-то мелькает на рубеже зрения – живое пятно, не существующее при попытке взгляда. Чтобы молчал, Манфред зажимает рот одной рукой, потому что другая напряжена в кулаке.
«Место, которого нет»
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Однажды, бывало, как постоянство, все так же: Зигфрид попробовал было почистить доспехи в темноте – но какой в том смысл? Никто не отразится и ничто не встретится. Видимо, наконец-то – вот она была участь героя – Зигфрид ожидал на пороге признания самообмана, пусть это случилось бы здесь, какая разница, если пока сомнений не было, что Зигфрид – это он и есть. Но странно: в рассеянности припоминал, будто шел от Манфреда в чьем-то сопровождении, кого сейчас извлечь был уже не в собственных силах. Разве что каждый раз ненаступающий свет томил как впервые и ото дня ко дню не становился привычкой.
Манфред же вновь и вновь подходил к воде умыться и при взоре на себя в гладь озера, как и прежде, впервые замечал, что одежда на нем выглядела наполовину странно или даже как не его, а будто выданной на время, по распоряжению. И если это так, то и доспехи Зигфрида тоже были чьи-то. Наполовину мифическими, наполовину современными. Нет, глупости такие не могли свершаться после стольких лет здравомыслия. Примерно этим был он убежден, когда чуть не плакал от спазма в сжатой ладони. Так давно ли он сжимал кулак, что страшно было руку разжать – вдруг, ничего там не осталось – и даже самой руки – лишь боль и горечь утраты?
– Пусть этого кольца не существует — и тем не менее оно у меня в руке, – тогда сказал он вслух, чтобы убедиться и согреться.
Как было с той дамой, в конце концов Манфреду оставалось лишь признать, что она всегда стояла там и всегда в тот момент, когда с нее соскальзывал взгляд. Вот она подошла, как сейчас, не издалека, а вплотную – он ощущал – и, может было, впервые за все время именно Манфред, а не другие, видел ее – не видя, то есть глаза его, наконец, отказали, не требуя доказательств. И тогда стало (а могло, что и стало бы) Манфреду свободно: в кулаке ничего давно уж нет, все роздано, все выслужено, все забыто: «я лишь исполнил».
В эту минуту при стремительно выглядевшем Зигфриде при полном параде, в блещущих под кожей доспехах, бегущем мимо небрежно играющих детей, бегущем вдоль берега озера в форме облака, – в эту минуту внезапно запел хор – причем снаружи, оттуда, куда направляются безнадежные догадки об утесах и обильной растительности на них.
Манфреда сковала тревога, и он думал, как скрыть ее перед лицом и телом приближающегося Зигфрида, как спрятать хор, который вплоть до грядущего бубнил про молоко и скорби, очереди, старость, деньги, совесть, хлеб и зрелища из хлеба, про любовь и ненависть из чувства справедливости, своих, чужих и всяких прочих совершенных и несовершенных, о поступках совершенных и несовершенных, о долгах, об отдалении от цели, и от горечи и сладости разлук и встреч, о прошлом, постоянно именно о прошлом, будто все уже давно расписано, как карандаш, перо, тарелка, тело и по списку… как скрыть от Зигфрида весь этот мир?
Вдруг Зигфрид вытащил из кармана кожаной куртки небольшой кинжал, пустяк, игрушку известную и безымянную, как кость или сустав. Зигфрид, как бы играя, метнул кинжал в грудь Манфреда. Кинжал пролетел мимо и не ранил, но Манфред громко застонал, как женщина – подыгрывая, сохраняя паритет с судьбой. Ведь также Зигфрид «ранил» и ту женщину, а после голосом сварливой жены поручил Манфреду:
«Мне хочется иметь, хочу красивое иметь, и не забудь забрать у ней красивое, я видел у нее – хочу иметь!» – повторял в приступе Зигфрид, но именно в тот раз Манфред не принес ему, как, впрочем, и всегда.
– Ты побежден! – Объявил Зигфрид. – И все равно ты рад… как тебе это удается – еще и в такой темноте?
– Я – мученик счастья, мой Зигфрид. – Манфред прислушался к тишине, оставшейся после хоровой многоголосицы, и выдохнул.
– А кто я? – Спросил Зигфрид.
– Ты – варвар.
– Кто терпит варварство – тот же варвар.
– И в этом его счастье.
– Ты терпеливей дерева, мой Манфред. Ей-богу, если б я не знал тебя, как знаю собственный меч, то, честное слово, решил бы, что рассвет не наступает по твоей вине. Ах да, хотел спросить. Или ты не сказал мне: знаешь что такое «лондон»?
Манфред замер – словно перед дверью, и ему казалось, что сейчас в ней повернется ключ и наконец будет раскрыта вся его грудная клетка, будет голова распахнута, будут разрезаны глаза!
– Я так и знал, – закончил манфредовскую фантазию Зигфрид, – что ты тоже не знаешь. А мне пришло на ум это слово, уж и не помню, в какой момент. Кстати, ты так и не сказал, нашел ли ту вещицу…
– Я же сказал. Я не нашел.
– Но что вы делали там так долго?
– Зигфрид, о каком «долго» ты говоришь? Ты что, потерял счет времени?
Манфред же вновь и вновь подходил к воде умыться и при взоре на себя в гладь озера, как и прежде, впервые замечал, что одежда на нем выглядела наполовину странно или даже как не его, а будто выданной на время, по распоряжению. И если это так, то и доспехи Зигфрида тоже были чьи-то. Наполовину мифическими, наполовину современными. Нет, глупости такие не могли свершаться после стольких лет здравомыслия. Примерно этим был он убежден, когда чуть не плакал от спазма в сжатой ладони. Так давно ли он сжимал кулак, что страшно было руку разжать – вдруг, ничего там не осталось – и даже самой руки – лишь боль и горечь утраты?
– Пусть этого кольца не существует — и тем не менее оно у меня в руке, – тогда сказал он вслух, чтобы убедиться и согреться.
Как было с той дамой, в конце концов Манфреду оставалось лишь признать, что она всегда стояла там и всегда в тот момент, когда с нее соскальзывал взгляд. Вот она подошла, как сейчас, не издалека, а вплотную – он ощущал – и, может было, впервые за все время именно Манфред, а не другие, видел ее – не видя, то есть глаза его, наконец, отказали, не требуя доказательств. И тогда стало (а могло, что и стало бы) Манфреду свободно: в кулаке ничего давно уж нет, все роздано, все выслужено, все забыто: «я лишь исполнил».
В эту минуту при стремительно выглядевшем Зигфриде при полном параде, в блещущих под кожей доспехах, бегущем мимо небрежно играющих детей, бегущем вдоль берега озера в форме облака, – в эту минуту внезапно запел хор – причем снаружи, оттуда, куда направляются безнадежные догадки об утесах и обильной растительности на них.
Манфреда сковала тревога, и он думал, как скрыть ее перед лицом и телом приближающегося Зигфрида, как спрятать хор, который вплоть до грядущего бубнил про молоко и скорби, очереди, старость, деньги, совесть, хлеб и зрелища из хлеба, про любовь и ненависть из чувства справедливости, своих, чужих и всяких прочих совершенных и несовершенных, о поступках совершенных и несовершенных, о долгах, об отдалении от цели, и от горечи и сладости разлук и встреч, о прошлом, постоянно именно о прошлом, будто все уже давно расписано, как карандаш, перо, тарелка, тело и по списку… как скрыть от Зигфрида весь этот мир?
Вдруг Зигфрид вытащил из кармана кожаной куртки небольшой кинжал, пустяк, игрушку известную и безымянную, как кость или сустав. Зигфрид, как бы играя, метнул кинжал в грудь Манфреда. Кинжал пролетел мимо и не ранил, но Манфред громко застонал, как женщина – подыгрывая, сохраняя паритет с судьбой. Ведь также Зигфрид «ранил» и ту женщину, а после голосом сварливой жены поручил Манфреду:
«Мне хочется иметь, хочу красивое иметь, и не забудь забрать у ней красивое, я видел у нее – хочу иметь!» – повторял в приступе Зигфрид, но именно в тот раз Манфред не принес ему, как, впрочем, и всегда.
– Ты побежден! – Объявил Зигфрид. – И все равно ты рад… как тебе это удается – еще и в такой темноте?
– Я – мученик счастья, мой Зигфрид. – Манфред прислушался к тишине, оставшейся после хоровой многоголосицы, и выдохнул.
– А кто я? – Спросил Зигфрид.
– Ты – варвар.
– Кто терпит варварство – тот же варвар.
– И в этом его счастье.
– Ты терпеливей дерева, мой Манфред. Ей-богу, если б я не знал тебя, как знаю собственный меч, то, честное слово, решил бы, что рассвет не наступает по твоей вине. Ах да, хотел спросить. Или ты не сказал мне: знаешь что такое «лондон»?
Манфред замер – словно перед дверью, и ему казалось, что сейчас в ней повернется ключ и наконец будет раскрыта вся его грудная клетка, будет голова распахнута, будут разрезаны глаза!
– Я так и знал, – закончил манфредовскую фантазию Зигфрид, – что ты тоже не знаешь. А мне пришло на ум это слово, уж и не помню, в какой момент. Кстати, ты так и не сказал, нашел ли ту вещицу…
– Я же сказал. Я не нашел.
– Но что вы делали там так долго?
– Зигфрид, о каком «долго» ты говоришь? Ты что, потерял счет времени?
«Место, которого нет»
И вновь его прервали голоса – все видимо чужие, маломерили, как вещи: телефонный номер, разговор об облачном хранилище, и «я же говорил, что взял билеты в Бангладеш». Манфред побледнел и рухнул на камень, а его сухие губы продолжали повторять, чревовещать – про курс валют, рост безработицы и рекорды небоскребов.
– Манфред, тебе плохо? Хочешь воды?
– Спасибо, я все равно сегодня утону.
– Что ты бормочешь, Манфред?
– Что? Зигфрид, ты забыл? «Слова мои снотворчество, столоверчение».
– Это не твои слова.
– Наверно. Только на слова еще никто не заявлял права.
– Чтó это, Манфред? Ты меня пугаешь!
– Если бы ты умел разглядывать души, ты бы услышал: «Хочу иметь что-то свое»!
Манфред даже огрызнулся, на него это так непохоже было, а все оттого, что он увидел в отражении доспеха даму, опять ее увидел.
– Сикоморы, рододендроны и лиственницы… – бормоталось Манфредом, боролось, так, наверно, хор смеялся – кто-то постоянно издевательски смеется над нами, разве не заметно, если посмотреть на то, как все сбывается.
– А ты все шутишь, Манфред. Ты опять не спал?
– Зачем ты спрашиваешь?
После такого ответа Зигфрид изменился в лице, будто не был готов или сам забыл свой текст, и попытался выкрутиться из неловкости знакомым: «Ну же, Манфред, я тебя не узнаю!» и попятился, чтобы не слышать ответа.
Вдруг Манфреду взбрело взгляд бросить на свои ладони, он потянулся к ним, как к водопою, но одернулся, когда увидел до синевы налитый кулак. Он больше не смотрел на Зигфрида, ведь все темнело и темнело, и рассвет все удалялся, как единственный момент рождения, уже забытый. Манфред не смотрел на Зигфрида, боясь увидеть в нем урок, чувство вины и ожидание.
– Зигфрид… – сказал он шепетом. – Ты как инструкция ко мне. Инструкция к часам, которые не ходят. Где-то едят, бормочут и смеются, механизмы крутятся, и ничего не наступает, а ты как отравляющая надежда со дна сундука: что может быть, еще чуть-чуть, вот-вот, и наконец-то! А я знаю уже сейчас, что мир удерживается заведенным безличным шумом, а не твоим или моим решением! Кому-то это все необходимо, и только потому мы тут, и я боюсь, что если мы надоедим, нас поглотит темнота. А, Зигфрид, ты заметил, что рассвет не настает?
Но Зигфрид уже был далеко, и все же на расстоянии слуха, чтобы не упускать ни одного слова. Конечно же, он замечал ненаступление, ненастие рассвета, с этим и бежал, но так и не смог озвучить, было страшно называть своими именами, ведь он начинал понимать то, что понял уже недавно, что он был не только Зигфрид.
А Манфред развернул взгляд от могучей и ненавистной спины стыдливо скрывающегося Зигфрида на по-ту сторону, где снова глитчем пронеслась та, которую он обокрал. Чтобы чужое имущество одарило его собственными чувствами.
ТИЗЕР К СПЕКТАКЛЮ "МЕСТО, КОТОРОГО НЕТ"
Дверь есть, ключ есть, желание есть, возможности нет.
Съемки + Монтаж - творец театра ОМ - Анастасия Столова
Съемки + Монтаж - творец театра ОМ - Анастасия Столова
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
И закончится их существование не тогда, когда случится что-то драматическое или содержательное, но когда надоест делать: из инструкции бомбы – бомбу, из жизни персонажа – сюжет, а из человека – исполнение его же судьбы. Надоест, преизобильно насытившись книжной сладостью.
В тот момент Зигфрид окажется в абсолютной темноте, чья-то нога будет толкать его в спину, и после – запахнет лесом. «Значит мы в лесу» – подумает он, лежа на песке, очерченном белыми камешками, чтобы можно было различать границы сцены и предназначения. Манфред уже зажжет факелы из синего лунного огня, добытого во сне или отнятого у детей, играющих где-то неподалеку с отсутствующим выражением. Лицо друга на мгновение расслабит Зигфрида, но высветленные вдалеке лица толпы с раскрытыми ртами вновь поднимут в нем тревогу. «Эти все равно решают все за нас…» – подумает Зигфрид и вновь не скажет вслух.
В тот момент Зигфрид окажется в абсолютной темноте, чья-то нога будет толкать его в спину, и после – запахнет лесом. «Значит мы в лесу» – подумает он, лежа на песке, очерченном белыми камешками, чтобы можно было различать границы сцены и предназначения. Манфред уже зажжет факелы из синего лунного огня, добытого во сне или отнятого у детей, играющих где-то неподалеку с отсутствующим выражением. Лицо друга на мгновение расслабит Зигфрида, но высветленные вдалеке лица толпы с раскрытыми ртами вновь поднимут в нем тревогу. «Эти все равно решают все за нас…» – подумает Зигфрид и вновь не скажет вслух.
«Место, которого нет»
– Проснулся? – с издевкой спросит Манфред. – Впервые с сотворения мира солнце не взошло. Они, – Манфред поведет рукой в сторону толпы, – находят этому несколько объяснений! Одни, естественно, твердят о приближающемся конце света, другие – о том, что над Лондоном взорвалась атомная бомба и образовавшаяся копоть распространилась по всей земле, затмив свет, а третий винит в этом меня! – Он заорет это Зигфриду на ухо и даже замахнется кулаком, но все-таки продолжит. – Я прогулялся и попытался разглядеть знакомый тебе холмистый ландшафт с утесами и обильной растительностью. Он должен был лежать хотя бы в лунном свете, но луны не было Зигфрид! А меня бы это глубоко утешило.
– Манфред, о каком «давно» ты говоришь? Ты что, потерял счет времени? – наиграно и неуверенно ответит Зигфрид. – Сейчас же ночь. Просто безлунная ночь. Так бывает, когда небо заволакивает тучами.
– У тебя грязные доспехи. Ты не чистишь их, потому что темно.
То есть уже Манфред не скажет то, что изначально подготовил: «не переживай, скоро рассветет», или «это просто туман, рассеется», или «бывало, что светает позже» – нечто в этом роде, лишь бы увести разговор в сторону от вопроса Зигфрида, который тот не забывает задать и в этот раз.
– Манфред, ты темнишь. Это из-за тебя не наступает рассвет? Это из-за той вещицы? Из-за женщины? О чем вы говорили? – Зигфрид испугается чуть раньше, чем потянется за кинжалом в пустые ножны. – Где мой кинжал?!
– А, вспомнил о своей игрушке. Я тоже мечтал о своей игрушке. – Манфред посмотрит на кулак, как следует смотреть актерам в нашем мире. – Кто свою игрушку добыл не любовью, тот погибнет из-за нее. Вот скажи мне, – продолжит Манфред, – можешь ли ты сказать что-то о себе?
– Я – Зигфрид, я – Владимир, я – Сунь Укун. – Заговорит Зигфрид вопреки и зажмет рот обеими руками, а глаза его наполнятся слезами. Манфред подойдет к нему и погладит по голове.
– Все верно: ты защищаешь победу, ты властелин мира, ты пробудился к пустоте, но кто ты? – Манфред выдержит паузу, хотя еще не будет знать ей место. – Видишь? Когда на нас смотрят, мы не можем говорить от себя, а они все знают, и когда они отвернутся, факелы потухнут. И ты это знаешь не хуже меня!
А тем временем будет темнеть все сильнее, но дети продолжат играть как ни в чем не бывало. Когда же факелы почти потухнут, а хор замрет, Манфред раскроет кулак, чтобы показать Зигфриду украденное кольцо, исполняющее желание, которого, как он должен помнить, не существует, но Зигфрид не успеет его разглядеть, лишь узнает, каково это не иметь красивое. И в этот момент небо сомкнется над светом, как ладонь. И не вода воспримет их, а небо. Вот как будет, впрочем, не когда-то будет, а сейчас...
«Место, которого нет» - Женская редакция
