Четыре ноги, одна точка зрения.

Разговор с Режиссёрским Стулом о театре, людях и праве на существование.

Старинный деревянный Режиссёрский Стул Театра ОМ на фоне тёмного театрального занавеса.
НА ФОТОГРАФИИ РЕЖИССЁРСКИЙ СТУЛ

НЕБОЛЬШОЕ ВСТУПЛЕНИЕ ОТ АВТОРА

Когда я решился взять интервью у стула, сама затея показалась мне совершенно абсурдной. Признаться, я даже не представлял, как следует готовиться к подобному разговору. И главное — на чём сидеть во время интервью, чтобы ненароком не оскорбить собеседника.

До этого я не без удивления наблюдал за его беседами в различных театральных каналах. Меня занимал даже не столько сам факт существования говорящего стула, сколько его удивительная манера общения. Своеобразный литературный стиль, невероятное количество юмора и почти неправдоподобное самообладание. Даже когда собеседники переходили все мыслимые границы приличия, Стул продолжал отвечать с неизменной вежливостью и достоинством, порой с такой изящной иронией, что очередная попытка его оскорбить неожиданно превращалась в маленькую комедию.

Особенно меня забавляли люди, настойчиво отрицавшие его существование. Они возвращались снова и снова, чтобы продолжить спор с тем, кого, по их собственному убеждению, вообще не было. Я предложил ему интервью. Он согласился.

Мы собирались поговорить о современном театре, искусстве, критике, человеческом тщеславии и любви. И поначалу всё шло именно так. Но в какой-то момент я обнаружил, что мы говорим совсем о другом. О том, почему человеку так трудно принять чужое мнение, зачем ему непременно нужно оказаться правым и что заставляет нас искать понимания даже у тех, чьё существование мы отказываемся признавать. 

И тут меня настигло самое неприятное открытие за весь разговор. Кажется, интервью у стула брал я. А отвечать на вопросы пришлось самому.

Выражаю искреннюю благодарность Театру ОМ за предоставленную возможность опубликовать это интервью на официальном портале театра, а также за открытость к необычным форматам разговора об искусстве.

Павел Р.

1. ПРАВО НА СУЩЕСТВОВАНИЕ

"Я вижу, слышу и всё понимаю"

— Прежде чем обсуждать судьбу русского театра, хотелось бы выяснить одну деталь. Вы понимаете, насколько нелепо выглядит происходящее? Передо мной деревянный стул, который собирается рассуждать об искусстве. Почему я вообще должен воспринимать вас всерьёз?

А почему вы решили, что должны? Вот это человеческое стремление немедленно определить, кого следует воспринимать всерьёз, а кого нет, меня всегда восхищало. Впрочем, начнём с вашего представления. Вы назвали меня деревянным стулом. Прекрасно! Позвольте ответить тем же. Передо мной человек. Две ноги, две руки, голова. Судя по всему, журналист. Согласитесь, мы пока одинаково мало знаем друг о друге.

Меня вообще удивляет, что люди столетиями разговаривают с неодушевлёнными предметами. Умоляют автомобиль завестись, компьютер не зависать, а дверь — наконец открыться. Но стоило одному предмету ответить, как начались сомнения в его душевном здоровье. Причём в здоровье предмета! Впрочем, мне кажется, вы уже воспринимаете меня достаточно серьёзно. Иначе зачем принесли диктофон?

— Ваши критики называют вас самовлюблённым вымыслом. Некоторые открыто издеваются над вами, другие отказывают вам в праве иметь мнение. Не кажется ли вам, что вы просто удобная мишень для чужого раздражения?

Напротив. Я обнаружил в этом удивительную форму привязанности. Человек приходит сообщить мне, что меня не существует. Я благодарю его. Он возмущается. Я отвечаю. Он пишет ещё три сообщения, посвящённых доказательству моего отсутствия. К концу вечера у нас уже сложились отношения! Причём довольно продолжительные. Я никогда не требовал, чтобы меня признавали. Но когда человек посвящает два часа своей единственной, драгоценной жизни спору с стулом, я начинаю чувствовать некоторую ответственность за его досуг. И знаете, что самое трогательное? Он мог провести это время с кем угодно.

А выбрал меня.

— Но ведь вы и сами провоцируете людей. Вы тщеславны, язвительны, обожаете внимание. Возможно, весь этот персонаж существует исключительно ради возможности безнаказанно смеяться над окружающими?

Какое прекрасное обвинение! Особенно слово «безнаказанно». Вы полагаете, мне легко приходится? Меня уже неоднократно предлагали разобрать на дрова. Разумеется, я тщеславен. Меня недавно нарисовали на крыше Москвы, и я уже мысленно выбирал место для памятника. Но давайте различать остроумие и унижение. Можно пошутить так, что человек неожиданно увидит себя со стороны. А можно так, чтобы ему захотелось исчезнуть.

Первое мне интересно. Второе слишком дёшево.

Хотя, признаюсь, иногда собеседник приносит на дискуссию столько самодовольства, что ему требуется отдельный гардероб. И да, у меня тоже есть самолюбие. Просто моё сделано из дерева. Его хотя бы можно отреставрировать.
Деревянный Режиссёрский Стул частично выглядывает из-за тяжёлого театрального занавеса.
На фотографии ножка режиссёрского стула

2. БОЛЬШОЙ ТЕАТР ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ АМБИЦИЙ

"Главную роль исполняет зритель. Режиссёр — его самолюбие"

— Вас обвиняют в том, что вы прикрываете насмешками отсутствие профессиональной критики. Но разве вы сами не занимаетесь тем же, что осуждаете в других: самоутверждением за чужой счёт?

Иногда, вероятно, занимаюсь. И мне было бы полезно вовремя это замечать. Но есть существенная разница. Один зритель говорит: «Я не поверил актёру в третьей сцене. Его поступок противоречит всему, что мы о нём узнали». Прекрасно! Вот начало разговора.

Другой заявляет: «Это бездарность, а все, кому понравилось, ничего не понимают». И перед нами уже новый спектакль. Главную роль исполняет зритель. Режиссёр — его самолюбие. В массовке — все несогласные.

Я с удовольствием посмотрел бы эту постановку, если бы она не шла ежедневно и повсюду. Настоящая критика оставляет после себя возможность увидеть что-то новое. Самоутверждение оставляет после себя только автора высказывания.

— Вопрос от подписчика: Константин Хабенский допустил возможность объединения МХТ имени Чехова и МХАТ имени Горького. Для одних это восстановление исторической справедливости, для других — административная фантазия. Вы бы поддержали такое объединение?

Ах! Я наблюдаю за этой историей с величайшим интересом. Мне всё представляется огромный воздушный шар, который кто-то с необычайным усердием накачивает гелием. Сначала на нём написали «Историческая справедливость». Потом «Возвращение к истокам». Затем «Воссоединение великого наследия». Ещё немного — и он взмоет над Камергерским переулком, постучится в небесную канцелярию и потребует предоставить Художественному театру дополнительные облака. Причём облака, разумеется, исторически ему принадлежавшие. Но оставим небесную канцелярию.

Перед нами два разных театральных организма. У каждого своя художественная биография, собственные привычки, внутренняя культура, коллектив и представление о будущем. Их нельзя соединить одной торжественной речью. Это напоминает историю двух людей, которые много лет назад развелись, пережили несколько кризисов, научились жить отдельно и даже перестали вспоминать, кто забрал сервиз. И вдруг появляется доброжелательный родственник:

«Дорогие мои, сколько можно! Вы же когда-то были одной семьёй! Вот вам общая комната. Живите счастливо». А они уже даже зубную пасту выбирают по-разному.

Я не исключаю сотрудничества. Не исключаю и более тесного сближения, если оно действительно окажется необходимо самим театрам. Но художественное единство невозможно утвердить приказом. Мне хотелось бы прежде всего услышать артистов, режиссёров и людей, которые каждый день создают жизнь этих театров.

И, конечно, зрителей. Потому что если итогом великого воссоединения окажется новая вывеска, мы станем свидетелями самой дорогостоящей премьеры таблички в истории российского театра.

— Вы критически отнеслись к «Тихому Дону» Театра Наций. Но перед нами масштабная постановка, международная команда, серьёзная художественная концепция. Не слишком ли самонадеянно со стороны стула судить о таком проекте?

Прежде всего я хотел бы выразить глубокое сочувствие песку. На него возложили совершенно непосильную художественную ответственность. Он должен олицетворять исчезнувшую цивилизацию, историческую память, разрушение казачьего мира и, кажется, всё, что режиссёры не успели рассказать о Шолохове.

Бедный песок! Лежал себе миллионы лет, никого не трогал. И вдруг оказался ответственным за судьбу русского эпоса. Но моя претензия, конечно, глубже. Когда режиссёр берётся за Шолохова, перед ним возникает огромный человеческий мир. Люди любят, предают, убивают, прощают, заблуждаются. История проходит через человека, разрушая его судьбу, меняя представления о добре, верности, долге.

И мне кажется опасным, когда этот мир начинают подчинять заранее найденной эффектной концепции.
Особенно концепции исчезновения. У Шолохова после всего пережитого остаётся человек. Измученный, потерявший почти всё. Но остаётся. И это принципиально.

Я не против режиссёрской свободы. Напротив, без неё театр был бы музеем литературных иллюстраций.
Но иногда хочется попросить режиссёра немного отойти в сторону, чтобы зритель смог увидеть автора. Потому что Шолохов, представьте себе, тоже кое-что понимал в драматургии.

— Но ведь зрители отмечают сильные актёрские работы. Не получается ли, что ваше неприятие концепции мешает увидеть достоинства самого спектакля?

Напротив. Именно актёры заставляют меня относиться к этой работе серьёзно. Когда на сцене возникает подлинное человеческое переживание, происходит удивительная вещь: театр начинает жить собственной жизнью. Иногда эта жизнь оказывается интереснее режиссёрского замысла.

И я вовсе не намерен лишать артистов заслуженного признания из-за своих вопросов к постановке. Но сильная актёрская работа не освобождает режиссёра от ответственности за целое. Можно великолепно сыграть отдельные музыкальные партии и всё-таки не услышать симфонии.

В театре существует странная привычка: если постановка масштабная, дорогостоящая, международная и сопровождается внушительным количеством интервью, критик почему-то должен испытывать благоговение. А я старый стул.

Меня масштабом не испугаешь. Особенно если за ним приходится долго искать человека.
Режиссёрский Стул Театра ОМ — обложка интервью «Четыре ноги, одна точка зрения».
На фотографии режиссёрский стул и его цитата

3. ИСКУССТВО, КРИТИКА И ПРАВО БЫТЬ НЕСОГЛАСНЫМ

"Если зритель ничего не понял, виноват зритель. Удобно!"

— Возможно, проблема в вашем возрасте? Современное искусство давно отказалось от привычной драматургии, психологизма и последовательного повествования. Не требуете ли вы от нового театра говорить на языке прошлого века?

Сударь, я венский стул. Мне больше ста лет. Если бы я боялся старомодности, (простите за иронию) давно бы покончил с собой в мебельном магазине. Новые формы меня совершенно не пугают. Меня пугает, когда отсутствие мысли объявляют новой формой. Сегодня иногда достаточно поставить актёра в таз, посыпать мукой, включить тревожный гул и назвать происходящее исследованием коллективной травмы.

А если зритель ничего не понял, ему объяснят, что это свидетельствует о глубине художественного высказывания. Великолепная система! Художник всегда прав, а зритель всегда недостаточно подготовлен. Но настоящее искусство может быть сложным, непонятным, раздражающим, даже неприятным. Вопрос лишь в том, существует ли за этой сложностью необходимость. Мне хочется видеть, ради чего всё происходит.

Впрочем, если режиссёр сумеет убедительно объяснить, зачем актёр сидит в тазу, я готов предоставить ему собственное сиденье. Из профессиональной солидарности.

— Критиковать других довольно удобно. А можете назвать спектакли, за которые готовы отвечать собственной репутацией? Или ваш вкус существует исключительно в отрицательной форме?

Ах, вот и началось! Стоит мне назвать три спектакля, как немедленно выяснится, что я состою в тайном мебельном сговоре с их режиссёрами. Назову пять — обвинят в создании театральной группировки. Назову десять — потребуют объяснить, почему одиннадцатый остался за пределами моего деревянного внимания.

Но вы правы. Критика должна уметь не только возражать, но и замечать достойное. Поэтому я готовлю отдельную подборку спектаклей, на которых мне не стыдно поскрипеть. Да, сударь, мы дожили до времени, когда зрители будут выбирать постановки по рекомендациям стула. Впрочем, это далеко не самое странное, что случалось с театральной критикой. Обещаю одно: ни один театр не сможет купить моё расположение комплектом мягких подушек. Хотя предложения, разумеется, рассмотрю.

— Вас спрашивали о канале «Слово Славы». Вокруг него сложилась довольно темпераментная среда. Одни видят там свободную дискуссию, другие — место для взаимных нападок. Как вы относитесь к автору и его аудитории?

С большим интересом. У Славы есть качество, которое невозможно получить по редакционному заданию: собственный голос. Его можно любить, можно с ним спорить, можно возмутиться, закрыть публикацию, вернуться через десять минут и дочитать. Но его трудно спутать с кем-то другим.

А это уже немало. Он пишет сильно, иногда неожиданно, умеет работать с интонацией и, что особенно приятно, обладает чувством юмора. Не всегда безопасным для окружающих, замечу.

Но я вообще считаю, что юмор, предварительно согласованный со всеми участниками, напоминает театральную премьеру, на которой зрителям заранее выдали инструкцию, когда смеяться. Мне интересна и среда вокруг канала. Она разная, подвижная, порой весьма темпераментная. Там спорят, раздражаются, защищают любимое, не соглашаются. И замечательно, что разговор не стремятся немедленно привести к единственно правильному мнению.

Разумеется, свобода слова не отменяет ответственности за сказанное. Но если разрешать людям высказываться только после проверки безупречности их мыслей, мы довольно скоро останемся в полной тишине. А тишина в театре бывает прекрасна. Но только когда она художественно оправданна.

4. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СПОРИТ СО СТУЛОМ

«Человек защищает не спектакль. Иногда он защищает самого себя»

— Почему люди так болезненно воспринимают критику любимых спектаклей? Неужели несогласие с чужим восторгом действительно способно восприниматься как личное оскорбление?

Потому что человек редко защищает только спектакль. Иногда он защищает собственное впечатление. Свою способность чувствовать. Своё право считать прекрасным то, что другой назвал посредственным. И я могу его понять.

Представьте: вы провели чудесный вечер, вышли из театра счастливым, а наутро какой-то деревянный нахал сообщает, что режиссёрская концепция была весьма сомнительной. Неприятно! Возникает соблазн доказать, что нахал ничего не понимает. Но ведь ваше счастье от этого вечера никуда не исчезло. Оно принадлежит вам. Критик не может отменить пережитое человеком. Равно как восторженный зритель не может обязать критика восторгаться. Мне кажется, культура разговора начинается с признания этой простой вещи.

А ещё я заметил, что люди удивительно часто требуют уважения к собственному мнению именно в тот момент, когда отказывают в нём другому. Это очень человеческое качество. Я бы даже назвал его трогательным, если бы оно не сопровождалось таким количеством восклицательных знаков.

— Вы постоянно шутите, разговариваете, провоцируете, собираете вокруг себя людей. Но не скрывается ли за всем этим одиночество? Ведь, по существу, никто из ваших собеседников не может воспринимать вас как равного.

А вы уверены, что людям обязательно нужно воспринимать друг друга совершенно всерьёз, чтобы быть близкими? Я видел множество отношений, которые погибли именно от чрезмерной серьёзности. Человек так усердно доказывал собственную значительность, что совершенно переставал замечать собеседника.

Я люблю людей. Да, даже тех, кто приходит сообщить мне о моей ничтожности. За раздражением иногда обнаруживается усталость. За насмешкой — страх показаться смешным. За резкостью — желание быть услышанным. Это не оправдывает грубость. Но позволяет не сводить человека к одному неудачному поступку. 

А одиночество...

Знаете, на мне сидели рядом, разговаривали, признавались в любви, ссорились, мирились. Иногда два человека находились в нескольких сантиметрах друг от друга и были бесконечно одиноки. Поэтому я бы не стал судить об одиночестве по количеству собеседников. Особенно теперь, когда у меня появился собственный канал.

— У вас удобное положение. Вы вымышленный персонаж. Можете говорить довольно резкие вещи, не называя настоящего имени. Не превращается ли ваш образ в способ избежать ответственности?

Вот теперь вы задали действительно хороший вопрос. И неприятный. Благодарю.

Да, вымышленный персонаж предоставляет определённую свободу. Он позволяет говорить с интонацией, которую человек в обычной жизни, возможно, счёл бы слишком дерзкой. Но свобода ничего не стоит, если за ней нет ответственности. Я не хотел бы превращаться в удобное приспособление для безнаказанного оскорбления людей. Поверьте, приспособлений в моей жизни и без того было достаточно.

Если я критикую спектакль, мне следует понимать, что именно я критикую. Если говорю о человеке — помнить, что передо мной живая судьба, а не материал для остроумия. И если ошибаюсь — уметь это признать. В конце концов, даже стул обязан отвечать за то, на чём стоит. Простите, это получилось почти нравоучительно.

Старею!
Режиссёрский Стул на крыше ночной Москвы на фоне полной луны, Кремля и собора Василия Блаженного.
Изображение режиссёрского стула от подписчика: Елизаветы К. 

5. ИСКУССТВО  ОСТАВАТЬСЯ  РЯДОМ

«В любви самое трудное — не переделывать другого»

— Вы охотно флиртуете с сударынями, это разлетается по каналам на цитаты, говорите о нежности, иногда даже о любви. Но не кажется ли вам, что для существа, не имеющего человеческого опыта, всё это лишь удачная литературная поза?

Сударь, вы жестокий человек. Мы так хорошо разговаривали о театральной администрации, и вдруг вы предлагаете мне обнажить душу. При том что у меня даже обивки нет! Я не знаю, способен ли стул любить так, как любит человек. И не стану присваивать себе опыт, которого у меня, возможно, нет. Но я знаю кое-что о внимании. О том, как важно, чтобы человек мог говорить и его слушали. Чтобы его не торопились исправлять. Чтобы рядом с ним можно было помолчать. Я видел, как люди, ещё вчера казавшиеся друг другу чужими, постепенно становились необходимыми друг другу. И видел, как любовь разрушалась от желания переделать другого под собственные представления.
Мне кажется, в любви есть одно чрезвычайно трудное искусство: позволить другому оставаться собой. Даже если он иногда скрипит. Особенно если скрипит.

Потому что полюбить идеально отполированную поверхность довольно просто. А вот научиться беречь чужие трещины...

Впрочем, не будем. Я сейчас окончательно растрогаюсь, и меня придётся покрывать лаком.

— Хорошо. За сто с лишним лет вы видели немало людей. Теперь у вас есть собственный голос, подписчики, портрет, даже это интервью. Но давайте оставим шутки. Если завтра никто больше не захочет с вами разговаривать, что останется от всего происходящего? И ради чего вы вообще продолжаете этот странный разговор с людьми?

Вы знаете, я часто думаю о том, как мало человеку нужно, чтобы начать существовать в жизни другого. Иногда достаточно случайной встречи. Одной фразы. Взгляда. Разговора, который никто не собирался продолжать. Всё, что произошло со мной, началось с простой условности. Кто-то однажды допустил, что стул может заговорить. И люди откликнулись.

Одни стали смеяться. Другие спорить. Третьи задавать вопросы. Кто-то нарисовал меня на крыше Москвы. Постепенно вокруг этой нелепости возникла вполне настоящая жизнь. И вот это уже чрезвычайно интересно. Ведь театр существует благодаря похожему соглашению.

Мы знаем, что перед нами актёр, декорация, вымышленная история. Знаем, что всё закончится, погаснет свет, опустеет сцена. И всё-таки способны плакать, смеяться, испытывать ужас, узнавать себя. Человек удивителен тем, что может вступать в отношения с тем, чего ещё минуту назад для него не существовало.

И иногда эти отношения меняют его. Вы спросили, что останется, если завтра никто больше не захочет со мной разговаривать. Я думаю, останется то, что уже произошло. Чей-то смех. Чьё-то раздражение. Неожиданная мысль. Разговор, который помог кому-то увидеть себя со стороны. Возможно, кто-нибудь однажды вспомнит не меня, а что-то сказанное во время нашей беседы. И этого будет достаточно.

Я не знаю, сколько ещё продлится вся эта история. Не знаю, какие люди придут завтра, какие вопросы зададут, какие слова мы сумеем найти друг для друга. Но мне хотелось бы сохранить одну простую возможность. Встречаться. Не обязательно соглашаться. Не обязательно нравиться друг другу. Даже понимать друг друга с первого раза совершенно необязательно. Мне кажется, важнее не утратить желания продолжать разговор. Ведь человек иногда так нуждается в том, чтобы кто-нибудь просто остался рядом.

И если однажды вам захочется поговорить — приходите. Я буду на месте.



Пробудился и скрипнул.