Китоглав: «Я существовал задолго до того, как меня нарисовали»

— Китоглав, начнём с вопроса, который вы, вероятно, слышали много раз. Кто вы такой?

— Сколько у вас времени?

— Столько, сколько потребуется.

— Неосторожное заявление. Однажды один шумерский жрец сказал мне примерно то же самое. Разговор несколько затянулся. Впрочем, если коротко: я существо весьма древнее, обладающее превосходной памятью, довольно неприятным характером и некоторыми способностями, которые современная наука пока предпочитает не замечать. Живу на стене Театра ОМ. Иногда появляюсь в спектакле «Место, которого нет». Наблюдаю за людьми. Последнее занятие оказалось значительно сложнее первых двух.

— Но ведь вас нарисовал пятилетний Артём Новиченков. Получается, у вас вполне конкретная дата появления.

— Вот именно поэтому я и не люблю историков. Вы обнаруживаете первый документ и объявляете его датой возникновения явления. Артём был первым человеком, которому удалось придать мне видимую форму. Это существенно отличается от утверждения, будто до него меня не существовало. Хотя должен признать, художник он был весьма необычный. Пять лет. Никакого художественного образования. И сразу я. Некоторым живописцам требуются десятилетия, чтобы достичь подобного результата.

— А что вы почувствовали, когда впервые увидели собственное изображение?

— Возмущение. Вы видели мой клюв? Впрочем, со временем я обнаружил, что он весьма практичен. А вообще... Меня удивило другое. Артём ничего не пытался объяснить. Он просто увидел меня в себе и нарисовал. Взрослые обычно поступают наоборот. Сначала объясняют, что именно они собираются увидеть, а потом очень расстраиваются, если действительность с ними не соглашается. Мне понадобилось несколько тысячелетий, чтобы оценить достоинства детского подхода.

— Вы часто наблюдаете за людьми. Что вас в них больше всего удивляет?

— Их способность одновременно желать противоположного. Человек хочет, чтобы его увидели, но боится показать себя. Мечтает о свободе, а потом старательно ищет того, кто объяснит, как правильно ею пользоваться. Просит говорить ему правду и обижается, когда её слышит. Удивительные создания.
Я однажды попытался составить классификацию ваших противоречий. Довольно скоро обнаружил, что сам страдаю как минимум половиной перечисленного. Исследование пришлось засекретить.

— Вы действительно считаете, что понимаете человеческие чувства лучше самих людей?

— Разумеется. Хотя нет. Это был слишком поспешный ответ. Я умею замечать некоторые вещи, которые человек предпочитает не замечать. Например, как обида переодевается в равнодушие. Или как страх принимает чрезвычайно благоразумный вид. Но понимать чужое чувство и знать, каково его переживать, — разные вещи. Недавно я пришёл к выводу, что люди иногда сами не знают, что чувствуют. И это вовсе не делает их глупыми. Представьте, что внутри вас одновременно происходит несколько совершенно разных историй, а язык требует рассказать только одну. Неудивительно, что вы иногда молчите.

— А у вас самого бывают чувства, с которыми вы не можете разобраться?

— Следующий вопрос.

— Вы же согласились на интервью.

— Весьма досадное обстоятельство. Да, бывают. Например, мне нравится одиночество. Очень нравится. Я могу провести несколько недель в полной тишине. Но если за это время никто ни разу не поинтересуется моим существованием, я начинаю подозревать, что человечество окончательно деградировало. Недавно даже задумался: возможно, я вовсе не такой убеждённый сторонник одиночества, каким привык себя считать. Неприятная мысль. Особенно в моём возрасте.

— Вы называете себя защитником человеческих чувств. От чего их нужно защищать?

— Чаще всего от самих людей. Взрослый человек способен простить себе довольно серьёзную глупость, но иногда годами стыдится того, что однажды расплакался. Вы создаёте целые системы, объясняющие, почему нельзя показывать слабость. А потом удивляетесь, что рядом с вами никому не хочется быть искренним. Особенно меня возмущает ваше отношение к детям. Ребёнок боится темноты. Ему говорят, что бояться нечего. Позвольте! Он уже боится. Факт состоялся. Ваше объяснение несколько запоздало. Также связанно если ребенок встречает утрату, в особенности близкого, нельзя просто сказать ему, что всё будет хорошо! Я бы на вашем месте сначала сел рядом. А с темнотой и прочим разобрался уже потом.

— Тогда почему вы не вмешиваетесь, когда видите, что человеку плохо?

— А кто сказал, что я не вмешиваюсь? Просто у нас с вами разные представления о вмешательстве. Вы, люди, чрезвычайно любите спасать друг друга. Особенно когда никто об этом не просит. Я предпочитаю сначала выяснить, требуется ли человеку помощь. Иногда требуется. Иногда он хочет, чтобы его оставили в покое. А иногда ему достаточно знать, что кто-то рядом не испугался его переживаний. Это, между прочим, довольно редкое качество.

— Вы живёте в театре. Что вы думаете о творцах ОМ?

— Потрясающе нерациональные существа. Человек приходит в театр, чтобы добровольно встретиться с тем, от чего всю предыдущую неделю старательно уклонялся. Со страхом. С собственной беспомощностью. С необходимостью услышать другого. А потом ещё платит за обучение этому. С экономической точки зрения театр представляется мне крайне сомнительным предприятием. Но есть одна вещь, которая меня в нём удерживает. Иногда на сцене человек вдруг перестаёт контролировать впечатление, которое производит. И тогда возникает нечто удивительное. Мне нравится наблюдать такие моменты. Обычно они короткие. И почти всегда кто-нибудь пытается немедленно их повторить.

— А что вы думаете о режиссёре Романе Акимове? 

— Он подозревает, что руководит театром. Не будем его разубеждать. Если серьёзно, у меня к режиссёрам есть один вопрос: почему они так уверены, что всё происходящее на сцене принадлежит их замыслу? Человек может построить целый мир. Продумать каждое движение, каждую паузу. А потом в этом мире вдруг происходит нечто, чего он совершенно не ожидал. И вот тогда начинается самое интересное. Впрочем, Роман, кажется, и сам это понимает. Поэтому я пока не вмешиваюсь в его работу. Во всяком случае, открыто.

— А рыцарь Росс? Вы с ним, кажется, не всегда согласны.

— Прекрасное существо. Умудряется превращать любое бытовое происшествие в вопрос рыцарской чести. Однажды я попытался объяснить ему, что не всякое несогласие является вызовом на поединок. Он потребовал назвать мои источники. Впрочем, должен признать, Росс обладает качеством, которое я встречаю у людей всё реже. Он способен сохранять верность даже тогда, когда это становится неудобно. Иногда я подозреваю, что за его нелепой торжественностью скрывается гораздо больше, чем он готов показать.

— Вы сейчас проявили к нему симпатию?

— Прошу вычеркнуть этот вопрос.

— Вы верите в судьбу?

— У меня есть серьёзные подозрения относительно её существования. Но доказательств пока недостаточно. Вообще человечество слишком охотно называет судьбой события, причины которых ему лень исследовать. Хотя иногда случаются совпадения... Возьмём хотя бы меня. Пятилетний ребёнок рисует странное существо. Спустя годы этот рисунок оказывается на стене театра, затем возникает в спектакле, а теперь вы сидите и берёте у него интервью. Я бы назвал это закономерностью. Если бы верил в закономерности.

— Вы много рассуждаете о свободе. А что для вас самого значит быть свободным?

— Иметь возможность однажды изменить собственное мнение. Мне кажется, люди недооценивают это право. Вы так дорожите представлениями о себе, что иногда готовы пожертвовать ради них собственным развитием. «Я всегда был таким». Какая трагическая формулировка. Представьте дерево, которое однажды решило бы больше не расти, потому что привыкло к своей форме. Хотя деревья в этом отношении значительно разумнее людей. Во всяком случае, я ещё не встречал дуба, который стыдился бы новых ветвей.

— А чего вы боитесь?

— Что однажды ребёнок увидит нечто удивительное, а взрослый объяснит ему, что такого не существует. И ребёнок поверит. Вот этого я действительно боюсь. Не потому, что исчезну сам. С моей биографией вообще довольно трудно что-либо утверждать окончательно. Просто мир действительно станет немного беднее. И никто даже не заметит, чего именно в нём не стало.

— Последний вопрос. Вы считаете себя мудрым?

— Безусловно. Но мудрость, к сожалению, не освобождает от глупостей. Иногда даже способствует их совершению. Я, например, только что потратил значительную часть вечера, объясняя вам, почему людям не следует слишком доверять собственным представлениям о себе. И при этом чрезвычайно доволен тем, какое впечатление произвёл. Должен буду над этим подумать.

— Спасибо за разговор.

— Постойте. Вы ведь собираетесь всё это опубликовать?

— Разумеется.

— Даже мои замечания о собственном характере?

— Особенно их.

— Понятно. В следующий раз приведу адвоката. Желательно бессмертного. Клац.




Телеграм канал Китоглава: https://t.me/shoebillom