КРИСТИНА АНИКИЧ: «Оделия. Та, которая остаётся»

1. Оделия почти лишена привычного актёрского инструмента — слова. Кто она для вас прежде всего?

Для меня Оделия — правда этого пространства. Она обнажает то, что обычно остаётся невидимым за иллюзией.

2. Какой внутренний путь проходит Оделия от начала спектакля до конца? Что в ней меняется, даже если это изменение почти невозможно назвать или показать напрямую?

В начале пути Оделия была просто той, что осязаема, а в конце пути она является истиной, что открывается в героях. Внутренний же путь связан с поисками — поисками лёгкости и любви в себе.

3. Есть ли у Оделии собственная память, прошлое, внутренняя история, которую вы для себя знаете, хотя зритель о ней никогда не услышит? Насколько это скрытое знание необходимо вам на сцене?

Да. В прошлом Оделия была любимой девушкой, которую очень любили и которую предали. Она покончила с собой. Именно поэтому она не может найти свой покой в озере и танцует среди бомб. Это помогает мне принять трагичность в себе и вспомнить любовь, которая окружала каждую клеточку тела.

4. Если описать Оделию через ассоциации: какая она стихия, какой цвет, какое растение, какой материал и какое время суток? Какая из этих ассоциаций точнее всего говорит о ней?

Стихия — земля. Цвет — чёрный. Растение — вороний глаз. Материал — лён.  Время суток — ночь.

Ночь говорит о ней больше всего. Ночью можно увидеть то, чего на самом деле не существует, или, наоборот, увидеть прекрасные звёзды под облаками и водную блестящую гладь.

5. Вы существуете как Оделия и в мужской, и в женской редакции «Места, которого нет». Остаётся ли она одним и тем же явлением, когда вокруг неё меняются Зигфрид, Манфред и Фауст, или каждый новый состав неизбежно создаёт другую Оделию?

Каждый состав меняет Оделию. Это неизбежно, и в той, и в другой редакции — в разные стороны.

6. В чём для вас принципиально отличаются эти два спектакля именно изнутри Оделии?
Эти два спектакля отличаются тем, что в одной версии любовь существует к мужскому, а в другой — к женскому. К женскому — тому, что скрыто за ширмой маскулинности, где женщина забыла, как ей быть. Она была той лёгкой леди и внезапно обросла бронёй, где надо защищать себя.

7. Меняется ли ваше собственное сценическое существование в двух редакциях — способ видеть, скорость реакции, ощущение опасности или близости?
Меняется. В мужском варианте я ощущаю близость, а в женском — опасность. Зигфрид не хочет видеть суть, он хочет уничтожить ту женственность, что есть в Оделии. Он(а) хочет больше не помнить красивого платья, изящества и украшений.

8. Как вам кажется, что Роман Акимов как режиссёр ищет через Оделию? Почему этому персонажу важно почти не говорить? И совпадает ли его понимание Оделии с вашим собственным, или между вами существует пространство разногласия, из которого она и рождается?
Изначально Роман Акимов видел только проекцию, иллюзию. Для него пространство существовало без живой Оделии. У этого персонажа есть важная цель — донести правду, а она, как говорится, у каждого человека своя. Понимание с Романом у нас было в разногласии. Пришлось по-оделиевски настоять на её реальном появлении, открыть глаза. Смеюсь.

9. Драматург Артём Новиченков создал Оделию почти без слов. Если ваше сценическое явление этого персонажа может стать непосредственным обращением к автору, что вы хотели бы своим существованием в Оделии сказать Артёму? Что вернуть ему из созданного им мира?

Артёму Новиченкову я бы сказала: «Артём, от иллюзий не рождаются дети». Он как-то сказал: «Всё есть проекция, и нас не существует. Оделии нет, мы всё придумали. Нас нет, мы все умрём». Ему из созданного им мира нужно осознать реальность.

10. После двух редакций и всего пройденного процесса кто такая Оделия для вас сегодня? И если убрать её из «Места, которого нет», что самое важное исчезнет из самого спектакля?

Я могу сказать одно. Если убрать Оделию из спектакля, то мы уберём жизнь из «Места, которого нет».

Спасибо Вам за ваши ответы!

Спасибо Вам и до встречи в театре ОМ.