Артём Новиченков: «На что ты готов ради того, чтобы выбраться из замкнутой и душной реальности?»

1. Артём, в вашей пьесе есть ощущение, что она не столько написана, сколько найдена — как будто уже существовал некий тёмный, магический мир, а вы стали тем, кто первым услышал его голоса. Как вы сами ощущаете происхождение «Манфреда, Зигфрида»?

Есть ощущение, что это сбывшееся сновидение. Я давно хотел написать что-то свободное от меня самого — от моего ума, моего эго, — и мне кажется, это получилось. А происхождение я ощущаю как чудо: радость, которая рождается любопытством. Как знакомство с чем-то манящим и чужеродным.

2. Манфред и Зигфрид — герои, часть мифологии, истории, культурной памяти всего человечества. Но в вашей пьесе они не выглядят фигурами прошлого. Что вас привлекло именно в этих героях?

Если честно, меня привлекла буква «Ф» в обоих именах — для меня это одна из самых интересных букв. Поэтому и появляется Фауст: у него та же буква. Он даже вспоминает Фальстафа — в этом имени она тоже есть. «Ф» — скрепляющее звено, симметричная буква, будто бабочка на длинной ножке. Когда я выбирал этих героев, я не думал, что они современные. Я вообще о них толком не знал. А дальше случилось то, что случилось.

3. Что для вас лично созданное вами пространство пьесы?

Лимб — пространство без времени. А пространство без времени, получается, и не пространство вовсе: там, где невозможна жизнь, невозможно и движение. Такое топологическое пространство, свёрнутое само в себя. Тупик — но тупик, внутри которого ты постоянно передвигаешься, и нужно совершить усилие воли, согласиться на чудо или на жертву, чтобы оттуда выйти. И то не факт, что это случится. Своего рода бардо — как в «Бардо Тхёдол».

4. Название будущего спектакля Театра ОМ — «Место, которого нет». В нём есть парадокс: место невозможно, но именно в нём возникает вся внутренняя линия пьесы. Как вы чувствуете это название? Что это за место — утопия, потерянный дом, пространство любви, пространство смерти или точка, где человек мог бы наконец стать целым?

Мне приходит метафора фараона. Как мы знаем, древние египтяне опустошали тело — даже мозг через ноздри выковыривали. Пустая оболочка: человек как будто есть, но человека нет. Как Ленин в мавзолее — отсутствие чего-то жизненно необходимого, осталась только видимость. Это большой вопрос: если тело опустошилось, можно ли его наполнить снова? Как в Евангелии от Матфея, где Христос говорит ученикам: «Вы — соль земли». Но если соль вымоется, что останется? Останется просто белый порошок из гипса и минералов. Возможно ли вернуть туда соль? Боюсь, что иногда уже ничего нельзя вернуть. И, пожалуй, для Манфреда и Зигфрида в этом смысле всё кончено — я не верю, что они когда-нибудь смогут оттуда выбраться.

5. Ваша пьеса наполнена парадоксальными образами, которые невозможно объяснить рационально. Бомбы всплывают как воздушные шарики, Фауст приходит как слепой проводник, а игра в шахматы становится чем-то большим, чем игра. Как вы работаете с такими образами — вы их выстраиваете сознательно?

В этой пьесе я стремился доверять вспышкам бессознательного — идти за ними, какими бы глупыми, странными и непонятными они ни казались. Слепо доверять и потом наблюдать, как они будут связываться со всем остальным. На деле оказалось, что материалу нужно лишь время. Поэтому пьесу я писал только в свободные моменты, только когда возникало желание писать, и никогда не перечитывал написанное прежде. В итоге всё чудесным образом связывалось само. Меня это очень радовало и наполняло.

6. Фауст в пьесе кажется не просто персонажем, а силой, которая приходит туда, где любовь, память и миф уже не справляются. Он объясняет, направляет, испытывает, но сам будто не способен жить. Что для вас Фауст: интеллект, искушение, болезнь сознания, попытка спасения, некая форма внутренней катастрофы или нечто другое?

Фауст — это усталость от жизни. Это мудрость, которую невозможно ни к чему применить, — потому что мудрость вообще невозможно применить: её никто не готов взять, она непередаваема другому. Оттого мудрый человек одинок. А когда мудрость идёт под руку со старостью, смерть начинает обретать особое значение. Отсюда и самоирония, и несерьёзное отношение к жизни, и радость конца. И на самом деле — освобождение.

7. В пьесе чувствуется предельная нежность к человеку — даже тогда, когда происходящее становится страшным, абсурдным, жестоким. Как вы можете это объяснить?

Я думаю, это объяснимо только моим собственным состоянием в момент письма: высокая частота, спокойствие, тишина, любовь, принятие. А иначе я не знаю, как ответить на этот вопрос.

8. Роман Акимов говорит о возможности присутствия автора внутри будущего спектакля как скрытого принципа пространства — не как комментатора, а как силы, которая породила этот мир и продолжает в нём действовать. Насколько вам близка мысль, что автор после написания не исчезает, а остаётся внутри текста?

Сложно ответить. Автор как бы есть, и его как бы нет — как наши мертвецы. Какое место они занимают в нашей жизни? Их вроде бы уже нет, но они как-то есть. Мертвецы — принцип реальности живых. И в этом смысле я всегда ощущал себя для своих произведений и своих героев мертвецом.

9. Когда пьеса впервые прозвучала в Театре ОМ, она перестала быть только вашим художественным процессом и стала событием общего восприятия. Был ли момент на читке, когда вы услышали собственную пьесу неожиданно — так, будто она сказала вам что-то, чего вы сами до конца не знали?

Вообще я довольно быстро отключаюсь от текстов, которые уже завершены, и смотрю на них как на чужие. Поэтому всё, что говорилось о тексте — даже сказанное мной самим, — было для меня в той или иной степени новым: в процессе создания я не анализировал эту пьесу. Она была свободна от моего ума, от моих интерпретаций, от попыток объяснить, связать, увязать. Поэтому на читку я пришёл с пустой головой. И всё было мне любопытно.

10. Если представить, что «Манфред, Зигфрид» — это не пьеса, а вопрос, обращённый к человеку, то как бы он звучал?

Отвечу первой фразой, которая приходит в голову: на что ты готов ради того, чтобы выбраться из замкнутой и душной реальности?

11. Если бы вы могли, то о чём бы вы хотели предупредить всех людей?

Не творите зла — после нашей смерти душа плачет обо всех наших промахах.

12. А Творцов, которые будут создавать спектакль?

Не бойтесь своих фантазий. Будьте как дети.

13. А самого себя?

Не забывай о том, что всё в мире равно всему.