ПАВЕЛ ЮСТЕР: ЗИГФРИД - ЧЕЛОВЕК ВНУТРИ ГЕРОЯ
Павел Юстер, творец Театра ОМ, рассказывает о создании образа Зигфрида в спектакле «Место, которого нет» по пьесе Артёма Новиченкова «Манфред, Зигфрид» в постановке режиссёра Романа Акимова.
В центре разговора — природа героизма, бессознательное, внутренние противоречия человека, любовь как иллюзия и попытка обрести себя через другого. Павел сопоставляет Зигфрида с Макбетом, исследует отношения своего героя с Манфредом, Фаустом и Оделией и размышляет о том, что остаётся от человека, когда исчезают его доспехи, слава и необходимость побеждать.
1. ПО ТУ СТОРОНУ ГЕРОИЗМА
Миф создаёт героя, наделяя его силой, бесстрашием и славой. Но что происходит, когда за величественной фигурой обнаруживается человек со своими противоречиями? Для актёра встреча с Зигфридом начинается не с освоения героического образа, а с попытки увидеть то, что скрыто за его внешним могуществом.
— Павел, Зигфрид — одна из самых мощных фигур европейского мифа: герой, победитель, воин почти сверхчеловеческого масштаба. Что вам пришлось преодолеть в самом себе, чтобы приблизиться к природе такого героя и не превратить его во внешнюю героическую форму?
— Поначалу Зигфрид казался монохромным. Где-то оставались параллели с предыдущим спектаклем и героем Макбета. Нужно было в этой схожести перейти на другие рельсы, отказаться от попытки охватить персонажа за раз, с чистого листа его создавать.
— Как проходил ваш процесс подготовки к Зигфриду? С чего начался ваш собственный путь к нему?
— Начал с прочтения исходного эпоса «Песнь о Нибелунгах», что заложило контуры героя. Вместе с репетициями, анализом пьесы внутренняя часть фигуры постепенно заполнялась и ещё заполняется. В понимании материала помогло и проведённое уже до знакомство с юнгианской концепцией мира человека.
— Был ли момент, когда вы поняли, что привычного представления о Зигфриде — сильном, бесстрашном, победоносном — для этого спектакля совершенно недостаточно?
— С самого первого прочтения. Вообще, любой персонаж и подготовка к постановке требуют сложности, разносторонности разбора, иначе всё сводится к изображению. Каким бы ни был героический образ, везде есть и обратная сторона, и причины, его породившие.
— Поначалу Зигфрид казался монохромным. Где-то оставались параллели с предыдущим спектаклем и героем Макбета. Нужно было в этой схожести перейти на другие рельсы, отказаться от попытки охватить персонажа за раз, с чистого листа его создавать.
— Как проходил ваш процесс подготовки к Зигфриду? С чего начался ваш собственный путь к нему?
— Начал с прочтения исходного эпоса «Песнь о Нибелунгах», что заложило контуры героя. Вместе с репетициями, анализом пьесы внутренняя часть фигуры постепенно заполнялась и ещё заполняется. В понимании материала помогло и проведённое уже до знакомство с юнгианской концепцией мира человека.
— Был ли момент, когда вы поняли, что привычного представления о Зигфриде — сильном, бесстрашном, победоносном — для этого спектакля совершенно недостаточно?
— С самого первого прочтения. Вообще, любой персонаж и подготовка к постановке требуют сложности, разносторонности разбора, иначе всё сводится к изображению. Каким бы ни был героический образ, везде есть и обратная сторона, и причины, его породившие.
2. БЕГСТВО ОТ СЕБЯ
Действие не всегда означает движение к цели. Иногда оно становится способом избежать встречи с собственным внутренним миром. Зигфрид и Макбет, столь разные по темпераменту и природе поступков, обнаруживают неожиданное родство: оба ищут вовне то, что не способны обрести внутри себя.
— Зигфрид почти всё время действует: бежит, борется, играет, натирает доспехи, готовится к очередной победе. Как вы понимаете сегодня эту непрерывную необходимость действовать?
— Для меня это бегство от внутреннего мира, чувств, бессознательного, которое порой приходит нам во снах, желание заполнить пустоту.
— Вы создаёте в Театре ОМ и Макбета, и Зигфрида — двух очень больших мужских фигур. Если сравнить их, в чём они неожиданно похожи друг на друга и где между ними проходит принципиальная граница?
— Макбет менее импульсивен, хотя и подвержен аффектам, но более расчётлив. Зигфрид в этом слеп и прям. Оба падки на соблазны, иллюзии найти себя вовне, во власти, в любовной привязанности.
— Кто из них оказался для вас внутренне опаснее — Макбет или Зигфрид? И почему?
— Думаю, Макбет. Словно у него есть шанс «вернуться к себе», остановиться, но он им не пользуется. Словно Зигфрид этого шанса не видит, будто бьётся об стену
— Для меня это бегство от внутреннего мира, чувств, бессознательного, которое порой приходит нам во снах, желание заполнить пустоту.
— Вы создаёте в Театре ОМ и Макбета, и Зигфрида — двух очень больших мужских фигур. Если сравнить их, в чём они неожиданно похожи друг на друга и где между ними проходит принципиальная граница?
— Макбет менее импульсивен, хотя и подвержен аффектам, но более расчётлив. Зигфрид в этом слеп и прям. Оба падки на соблазны, иллюзии найти себя вовне, во власти, в любовной привязанности.
— Кто из них оказался для вас внутренне опаснее — Макбет или Зигфрид? И почему?
— Думаю, Макбет. Словно у него есть шанс «вернуться к себе», остановиться, но он им не пользуется. Словно Зигфрид этого шанса не видит, будто бьётся об стену
3. ДРУГОЙ КАК ОТРАЖЕНИЕ СЕБЯ
В мире «Места, которого нет» отношения между героями выходят за пределы привычных человеческих связей. Другой становится отражением того, что человек не способен признать в себе: собственной слабости, недостающей силы, страха или неудовлетворённой потребности в любви. Здесь особенно остро возникает вопрос о взрослении и возможности внутренней целостности.
— Манфред и Зигфрид невероятно близки и одновременно почти не способны увидеть друг друга. Что на самом деле связывает вашего Зигфрида с Манфредом?
— Это части одного целого, которые хорошо бы, если бы интегрировались друг с другом, успокоили друг друга, но этого не происходит. Эти части есть в каждом из нас.
— Любит ли Зигфрид Оделию? Что для него любовь?
— Нет, это — иллюзия, в прямом и переносном смысле, функция для Зигфрида, желание обрести себя во внешнем, не обращая взгляд внутрь.
— Фауст предлагает Зигфриду иной тип силы — интеллект, игру, управление, возможность расставлять фигуры. Почему, как вам кажется, Зигфрид оказывается перед ним предельно уязвим?
— Всё же интуитивно Зигфрид чувствует, что это как вода для его огня, и придётся действовать не из импульса. Это что-то пугающее, неизвестное, способное стереть его лицо героя.
— В «Месте, которого нет» всё явственнее возникает тема отсутствующего Отца и незавершённого взросления. Можно ли увидеть в героизме Зигфрида попытку самому стать той силой и той опорой, которой когда-то не оказалось рядом?
— Да, думаю, да. Эти обстоятельства сюда встают как пазл — компенсация недостающего, которая не осознаётся.
— Это части одного целого, которые хорошо бы, если бы интегрировались друг с другом, успокоили друг друга, но этого не происходит. Эти части есть в каждом из нас.
— Любит ли Зигфрид Оделию? Что для него любовь?
— Нет, это — иллюзия, в прямом и переносном смысле, функция для Зигфрида, желание обрести себя во внешнем, не обращая взгляд внутрь.
— Фауст предлагает Зигфриду иной тип силы — интеллект, игру, управление, возможность расставлять фигуры. Почему, как вам кажется, Зигфрид оказывается перед ним предельно уязвим?
— Всё же интуитивно Зигфрид чувствует, что это как вода для его огня, и придётся действовать не из импульса. Это что-то пугающее, неизвестное, способное стереть его лицо героя.
— В «Месте, которого нет» всё явственнее возникает тема отсутствующего Отца и незавершённого взросления. Можно ли увидеть в героизме Зигфрида попытку самому стать той силой и той опорой, которой когда-то не оказалось рядом?
— Да, думаю, да. Эти обстоятельства сюда встают как пазл — компенсация недостающего, которая не осознаётся.
4. МЕЖДУ АВТОРОМ И ТВОРЦОМ
Театр рождается из встречи нескольких внутренних миров. Драматург создаёт пространство, режиссёр открывает в нём новые измерения, а творец театра ОМ наполняет его собственным опытом. Но где заканчивается авторское присутствие и начинается самостоятельная жизнь сценического образа? И что остаётся в самом исполнителе после этой встречи?
— Артём Новиченков присутствует в «Месте, которого нет» не только как автор пьесы — его внутренний мир словно продолжает жить в её образах, паузах, странностях и героях. Чувствуете ли вы это присутствие, когда существуете в Зигфриде? И если спектакль может стать своеобразным ответом автору, что бы вы хотели вернуть Артёму через Зигфрида — сказать ему или, может быть, пожелать?
— Пьеса действительно архетипична, символична, думаю, такое рождается не сознательно. Конечно, личное знакомство с автором влияет на восприятие. Во время спектакля этот эфир периодически окутывает пространство, ведёт нас. Удивительно, что к постановке привела большая цепочка событий, которая могла и не совпасть. Пусть ещё совпадёт много прекрасного.
— Как вы изменились или что в вас переменилось после такого продолжительного и сложного процесса?
— Каждая премьера — несомненно важный этап актёрского и личного роста. Роль так или иначе влияет на тебя. Какие-то открытия интегрирую в себя, что-то важно уметь снимать и убирать в шкаф.
— Пьеса действительно архетипична, символична, думаю, такое рождается не сознательно. Конечно, личное знакомство с автором влияет на восприятие. Во время спектакля этот эфир периодически окутывает пространство, ведёт нас. Удивительно, что к постановке привела большая цепочка событий, которая могла и не совпасть. Пусть ещё совпадёт много прекрасного.
— Как вы изменились или что в вас переменилось после такого продолжительного и сложного процесса?
— Каждая премьера — несомненно важный этап актёрского и личного роста. Роль так или иначе влияет на тебя. Какие-то открытия интегрирую в себя, что-то важно уметь снимать и убирать в шкаф.
5. ЧЕЛОВЕК БЕЗ ДОСПЕХОВ
Героическая легенда существует благодаря подвигам, но человеческая жизнь не исчерпывается победами. Когда исчезают доспехи, титулы и необходимость быть сильным, остаётся самое уязвимое и, возможно, самое подлинное. В завершение разговора привычный анализ уступает место непосредственному чувству и образам, в которых герои обретают неожиданное звучание.
— Если снять с Зигфрида имя, меч, доспехи, славу и необходимость побеждать — кто останется? И сможете ли вы когда-нибудь окончательно расстаться именно с этим человеком внутри героя?
— Останется человек со своими слабостями, сомнениями, где-то неокрепший, словно росток. Нет цели расстаться с ним, ведь это и делает его объёмным и живым.
— Если отбросить анализ и отвечать первой внутренней ассоциацией: чем для вас являются Зигфрид, Манфред, Фауст и Оделия?
— Зигфрид — оживший спящий вулкан. Манфред — сахарная вата на стебле розы. Фауст — свеча зажигания. Оделия — переулок, ведущий в тупик.
— Спасибо Вам!
— До встречи в театре ОМ
— Останется человек со своими слабостями, сомнениями, где-то неокрепший, словно росток. Нет цели расстаться с ним, ведь это и делает его объёмным и живым.
— Если отбросить анализ и отвечать первой внутренней ассоциацией: чем для вас являются Зигфрид, Манфред, Фауст и Оделия?
— Зигфрид — оживший спящий вулкан. Манфред — сахарная вата на стебле розы. Фауст — свеча зажигания. Оделия — переулок, ведущий в тупик.
— Спасибо Вам!
— До встречи в театре ОМ