Рыцарь Росс: участник, фантом спектакля «Макбет» Театра ОМ в Москве

Почтенный рыцарь Росс — один из самых необычных участников спектакля Театра ОМ «Макбет. Эманация тьмы». Он появляется в руках Ведьм, героев и призраков, оказывается внутри ритуалов, хранит молчание и при этом давно стал отдельной фигурой театрального мира

В этом ироничном интервью рыцарь Росс говорит о Макбете, тьме, зрителях, режиссёре Романе Акимове, руках партнёров, театральной дисциплине и о том, почему череп иногда понимает живых лучше, чем они сами себя.

Почтенный рыцарь Росс, вас всё время берут в руки, перекладывают, используют в ритуалах, но при этом вы сохраняете удивительное достоинство. Как вам удаётся оставаться аристократом среди такого количества живых людей?

Я думаю, что это можно описать одним словом — порода. Это ведь то качество, которое либо есть, либо его нет, и не важно, жив ты или нет. Можно и после смерти быть аристократичным.

К слову, за весь спектакль я бранно ни разу не выразился. Хотя мог бы. Даже в самых головокружительных мизансценах я держу, как говорили раньше, марку. И моя довольно разносторонняя биография не позволяет мне опуститься ниже той планки, которую я сам себе установил.

Более того, я всегда уважаю зрителя и знаю, что он лично от меня ждёт того самого аристократизма в этой сложной форме, которую создаёт режиссёр Роман Акимов.

Вы находитесь в самом центре «Эманации тьмы», но ничего не объясняете и никого не спасаете. Это мудрость, усталость или окончательное разочарование в человеческой способности делать выводы?

Когда находишься за пределами жизни, ты немного иначе смотришь на всё. Я бы, может быть, и хотел кого-нибудь спасти, но как вы это представляете? Всё, что я могу, — так это устрашающий подкат.

Я верю в человечество. Отвечая на ваш сложный вопрос: лучше поздно, чем никогда. А так да — времени всё меньше.

Каково это — быть черепом в мире, где все остальные ещё притворяются, что у них есть лицо, судьба и контроль над происходящим?

Если следовать заветам Аутоники, можно сказать, что я та самая физиологическая суть, к которой каждый рано или поздно придёт. Говорю это с позиции своего опыта.

Пусть притворяются, корчат гримасы, создают маски, пока ещё есть возможность это делать. Век этот очень короток.

Судьба? Не смешите меня. Вы что, язычник?

Что вы думаете о Макбете? Он трагическая фигура, человек, раздавленный выбором, или просто ещё один живой, который слишком поздно понял, что корона не делает голову умнее?

Если бы корона делала кого-то умнее, это было бы чудо. Это вообще-то магический атрибут, который вскрывает в основном самое нехорошее, что есть в каждом.

Макбет, несомненно, в прочтении Театра ОМ, не фигура, а механизм. Я бы смотрел на него как на процесс, а не личностно. Смотрел бы на него как на психический символ, который есть в каждом из вас.

Но, Господи, прости, на что вы тратите время всей своей жизни! Как говорит Дарья Игнатьева в спектакле: это непостижимо!

Вы наблюдаете за героями очень близко. Что в живых вас раздражает больше всего: их страх смерти, любовь к власти, вера в собственную исключительность или привычка говорить слишком много перед неизбежным?

Меня, если и раздражает, то только то, что я и сам был таким. Лежишь и думаешь: я прожил бы свою жизнь иначе. Но кого это теперь интересует?

Человечество — это постоянное хождение по кругу неосознанных процессов и состояний. Сейчас подумал, что мне повезло: моё наказание — быть в театре тем, кого бросают, перекладывают, оставляют в тёмном зале совершенно одного.

Это лучше, чем быть пылью. Я могу — возможно — стать напоминанием кому-то, что жизнь коротка и последствия у этого могут быть глубоко печальны.

Какие?

Она заканчивается.

Как строится ваша работа с режиссёром Романом Акимовым? Он даёт вам точные задачи или доверяет вашей врождённой способности молчать убедительнее большинства монологов?

Мы долго и вдумчиво расписывали всю мою постжизненную линию, находили характер. Я пытался что-то вспомнить, что-то предложить. Иногда он соглашался, иногда нет. Иногда он был невыносим в своём молчании и не мог сказать ничего определённого. Как говорит творец театра ОМ Павел Юстер, артисту нужна конкретика, и в этом сложно не согласиться.

Потом — спонтанность. То я должен всегда быть в руках, то только под троном, то я должен быть в шлеме, то я должен быть в крови. Тут нужно терпение. В итоге всё получается естественным способом.
Одним словом — живой человек.

Отдельно — это его истории, особенно про Ярославну, которая целый год его донимала, чтобы я жил у неё. Как вы это себе представляете? Почему она насчёт меня спрашивала у него? Я вообще-то не вещь, которую можно перекладывать из угла в угол. Я такой же артист, и я сам выбираю, с кем хочу быть, а с кем нет. Вздор!

В спектакле вас можно назвать почти идеальным артистом: вы не спорите, не опаздываете, не просите мотивации и всегда точно существуете в предлагаемых обстоятельствах. Не кажется ли вам, что живым актёрам есть чему у вас поучиться?

Я дисциплинирован, уместно молчу, выполняю свои задачи так, как диктует мне мой профессионализм. Я артист действия.

Мало кто знает, но я всё очень чётко слушаю, когда идут занятия по актёрскому мастерству от Павла Юстера и Романа Акимова. Думаю, моя внимательность ко всему происходящему и даёт такой эффект.

С другой стороны, я ведь напрямую связан с фантазией и воображением. Если не ошибаюсь, некто Станиславский говорил, что это одно из важнейших начал в театральном искусстве.

Спасибо вам за строгую оценку меня и моего творчества.

Вы часто оказываетесь в руках разных героев. У кого руки тревожнее всего — у Ведьм, у Макбета, у тех, кто ещё надеется, или у тех, кто уже всё понял?

В спектакле есть множество разных сложнейших цирковых представлений, в которых ваш почтенный слуга выполняет кульбиты.

Я очень люблю цепкие руки Ведьмы и Гекаты Дарьи Игнатьевой. Они мне напоминают стальные рукавицы: те, что если берут, то больше не отпускают.

Насчёт рук Ведьмы и Леди Макбет Юлии Воробьёвой я до сих пор не определился. Они тёплые, как руки любящей матери. Есть в этом что-то сентиментальное. К слову, всегда переживаю, когда меня бросают ей прямо в лицо, потому как у неё, похоже, не идеальное зрение.

Что насчёт рук Ярославны Снегур— я тут самый строгий критик. Она постоянно меня роняет, относится ко мне так, словно у меня нет никаких чувств. Что ни проявление, то производственная травма. На последнем спектакле я вообще раскололся. Что это за отношение?

В руках короля Дункана — Сергея Сухина — мне интересно наблюдать за тем, как он краснеет, как проступают на нём его жилы. Иногда он так эмоционален, что капельки слюны попадают мне на лоб. Люблю, когда он прокатывает меня нежно по полу своего замка. Я в этот момент представляю, что я детский мячик.

Макдуф Николай Галлямов, всегда точен, я с ним в абсолютной  безопастности. Мне кажется он был бы отличным игроком в бейсбол. 

Что вы чувствуете к зрителю? Жалость, интерес, лёгкое превосходство или профессиональное уважение к людям, которые добровольно приходят смотреть спектакль?

Меня восхищает всё то, что есть жизнь. И я очень благодарен, что мне выпала участь быть в Театре ОМ, быть артистом, слышать аплодисменты, чувствовать нерв и тепло моих партнёров.

В целом воспринимаю зрителя как чудо после моей смерти.

Если бы вы могли на одну минуту заговорить прямо во время спектакля, кому бы вы сказали первое слово: Макбету, Ведьмам, зрителям, режиссёру — или предпочли бы не портить действие очевидными вещами?

У меня есть текст, но его произносят за меня, наверное, в связи с моим физиологическим дефектом. Роман Евгеньевич, к этому очень строг, ему важно как летит (именно летит) слово. С сломанными крыльями - слово будет неумело ползти. Нести, как это называют в театре, «отсебятину» я бы не стал никогда. Это ведь разрушило бы хрупкий художественный мир.

Если бы я мог сказать, я бы сказал после спектакля, чтобы каждый, кто сопричастен, ничего никогда не боялся. Ведь я так много боялся за свою жизнь, что так много ценного времени было утрачено на то, что даже не стоит внимания.

Я бы пожелал им держаться друг за друга, относиться внимательнее и беречь всё то, что они так кропотливо создают вокруг себя, включая людскую радость.

Знаете, в творцах Театра ОМ есть нечто особенное. Наверное, это какая - то особая человековедческая миссия и не боязнь брать на себя ответственность.

В мире «Макбета» все что-то теряют: власть, разум, любовь, тело, имя. А что теряет череп — или вы как раз единственный, кто наконец ничего не теряет, потому что уже лишён всего лишнего?

Несмотря на ваш очевидно саркастический подтекст, отвечу: я тоже теряю.

Не хотели вас задеть. Что же это?

Отсутствие моей веры в то, что нет ничего невозможного. Посмотрите на меня внимательно: меня почти нет. Я часть некогда чего-то гораздо большего. Меня даже не видят таким, какой я есть. Я череп, страх. символ смерти, ещё что - нибудь!!! Однако я всё же рыцарь Росс — фантом, слуга, друг и артист, несомненно, космического Театра ОМ.

Я не на свалке истории. И сейчас я более жив, чем многие живые. У меня берут интервью, у меня есть возможность поделиться моими образами и мыслями, со мной считаются и относятся ко мне с большим уважением. От меня зависит ход целого спектакля.
Я тоже могу стать светом для тех, кто стоит на дороге без звёзд!
Это чудо. Это чудо!

Почтенный рыцарь Росс, спасибо вам за уделённое время!

До встречи на спектаклях в Театре ОМ!