КРИСТИНА СОКОЛОВА: БАРАБАРЫНЯ В «ПОДВАЛЬНЫЙ БАРАБАН» Театра ОМ в Москве

Кристина Соколова — творец Театра ОМ и участница спектакля-явления «Подвальный барабан». В этом спектакле её путь проходит через разные задачи: серьёзную поэзию, общий этюд, подзвучку, взаимодействие с партнёрами и «Кошачий хор» — одну из самых живых и неожиданных частей спектакля.

В интервью Кристина рассказывает о первом вхождении в мир «Подвального барабана», работе с текстами Ивана Жданова и Артёма Новиченкова, ощущении поэзии через тело и дыхание, взаимодействии с партнёрами, финальном единении со зрителем и работе с режиссёром Романом Акимовым.

Кристина, как вы вообще оказались внутри «Подвального барабана»? Помните первый момент, когда почувствовали: да, я уже не наблюдаю со стороны, я часть этого странного мира?

Ощущение пришло на первой читке стихотворений. Я вела запись чернового распределения, и возле стихотворения Иосифа Бродского «В горах» появилось моё имя в ряду с ребятами. Меня задушило волнение, стихи не получались, но мне очень хотелось внутрь этого мира. Самокритика съедала, я была сама не своя, пока вдруг не поняла, что, как бы оно ни было по итогу, я в процессе, я уже часть этого мира, даже на мгновение.

У вас в спектакле есть очень разные задачи: серьёзная поэзия, общий этюд, подзвучка, взаимодействие с партнёрами и даже «Кошачий хор». Что оказалось самым неожиданным именно для вас?

Самым неожиданным стал сам формат. Ни как актриса, ни как зритель я раньше не встречала такого прочтения стихов. Это был постоянный интерес: «А что будет дальше?», перемешанный с внутренним сопротивлением. Материал не вписывался в мой предыдущий опыт, он требовал расширения, гибкости. Было непросто. Но именно в этой борьбе и случилась магия — спектакль заставил меня стать другой.

Иван Жданов начинает с сильной строки: «Ты — сцена и актёр в пустующем театре». Когда вы впервые прочитали этот текст, он больше попал в вас как в актрису или как в человека?

Стихотворение попало в меня как в актрису. «Сцена», «театр» — все эти атрибуты о профессии. Но на тот момент я только училась смотреть в глубину, и стихотворение по-настоящему начало раскрываться для меня именно в процессе репетиций.

Сейчас, спустя четыре месяца, я понимаю: смыслов в стихах «Подвального барабана» — бесконечное множество. Мы меняемся, меняется наше восприятие, и какие-то новые детали только со временем становятся доступными нашему взору.

В стихотворении Жданова есть ощущение одиночества: человек говорит, действует, почти сгорает, но вокруг — пустой театр. Вам знакомо это чувство, когда внутри много жизни, а снаружи как будто никто не отвечает?

Да, это ощущение со мной последние полгода. Внутри происходят интенсивные изменения, а внешний мир словно замер и молчит. Ну как замер — идёт рутина, жизнь, а моё нутро хочет масштаба и значимого события. И я недавно поняла: это просто сбитый фокус. Жизнь — она вообще не про фееричный карнавал. Снаружи отвечают, просто тише и не таким образом, каким мне представлялось. Остаётся смириться, быть с миром, и продолжать свой путь, потому что по-другому не можешь.

У Жданова слово рождается «впотьмах» и тянется к человеку. Был ли у вас в процессе постановки момент, когда текст вдруг стал понятен не головой, а телом, голосом, дыханием?

Да, в какой-то момент на репетиции я вдруг поняла, что не вспоминаю текст головой — он сам идёт из меня. Мне вообще кажется, что текст, с которым работает актёр, со временем в нём прорастает. Ты начинаешь чувствовать строки — они бурлят, рождают чувства и через тебя являются миру.

Текст Артёма Новиченкова звучит совсем иначе: море, фьорд, берега, человеческое безмолвье. Как вы чувствуете этот фрагмент — как разговор с природой, с одиночеством или с чем-то большим, что пытается услышать человека?

Первый раз я читала это стихотворение как диалог человека и мира. Мне рисовался скалистый обрыв, куда забрался человек, чтобы побыть со своими печалями, озвучить их. Рядом был древний морской залив, с которым шёл диалог. Всё складывалось в красивую картинку — до последней строчки: «Даже море пытается вникнуть в человечье безмолвье». Здесь пришло недоумение: «Он же не молчит… Он молитву поёт, песнь». Начался поиск глубоких смыслов, расшифровка символов.

Сейчас для меня это стихотворение о встрече Эго с Самостью.

Первая часть — встреча. «Море» — символ бессознательного. «Больные берега» — граница с Эго. «Ракообразные руины» — защитные психологические механизмы, которые как панцири защищают нас от проникновения бессознательного. «Фьорд» — голос бессознательного.

Вторая часть — обретение целостности, крушение старого, создание пустоты для заполнения новым. «Одинокий плачущий человек на утёсе» — тот, кто сломал панцирь Эго, «сдался» большему и принял своё место в мире. «Непонимание времени моря и времени неба» — потеря смыслов.

Третья часть — внутренняя алхимия. «Снимает пену с волн» — убирает иллюзии. «Молитву поёт изо всех гор» — герой вопрошает. Обращение к тому, что больше его, помогает Самости выйти в свет. Там происходит настоящий шторм.

И вот мы снова подошли к заключительным строчкам: «Даже море пытается вникнуть в человечье безмолвье». Мне кажется, это о том, что мы можем молиться, стонать, говорить о нашей боли, но замалчивать действительно важные вещи, возможно, даже не осознавать их из-за страхов. А бессознательное, вопреки страхам человека, само тянется к нему — пытается вникнуть в немоту, которую человек оставил на месте самого важного. И вот парадокс: человек боится именно того, что могло бы его исцелить.

В «Подвальном барабане» есть «Кошачий хор» — большая внутренняя шутка спектакля. Как вы относитесь к этому эпизоду? Он помогает выдохнуть, сбросить серьёзность, почувствовать команду?

Я испытываю драйв на этой части — это тот момент, когда можно законно пошалить и подурачиться. Я очень хихикаю на моменте, когда дирижёр уходит и случаются диалоги, живые реакции. И отдельное удовольствие — исполнять этот текст вместе с его автором. Это стихотворение Сергея Сухина, одного из наших творцов, и то, что он с нами в этом хоре, делает момент особенным.

В общих сценах, где участвуют почти все, очень легко либо потеряться, либо начать слишком сильно выделяться. Как вы находите своё место внутри общего движения?

Я даже не задумывалась об этом. Есть ощущение друг друга — ты всё интуитивно понимаешь без слов. Есть забота о партнёрах: иногда словно заранее знаешь, как пройти, чтобы кому-то из ребят было удобнее. Мы чувствуем друг друга телом.

Были ли в процессе создания «Подвального барабана» неожиданные моменты — смешные, странные, трогательные, — которые вы до сих пор вспоминаете?

Каждое выступление меня до слёз трогает финал — момент, когда мы читаем стихотворение Кристины Россетти вместе с залом. Спектакль окончен, напряжение уходит, и накрывает чувство единства: с ребятами, со зрителями, которые с блестящими глазами повторяют строчки в унисон. Для меня это каждый раз как маленькое чудо.

Как строится ваша работа с режиссёром Романом Акимовым в «Подвальном барабане»?

В основе лежит самостоятельная работа, внутренний творческий процесс. Роман очень точно видит наши внутренние процессы и помогает точно настроить их, соединяя в общую картину.

Если зритель после спектакля спросит вас: «О чём для вас “Подвальный барабан”?» — что бы вы ответили просто, по-человечески, из своего личного ощущения?

О разных гранях жизни.