Павел Юстер: Макбет и Банко в спектакле «Макбет» Театра ОМ в Москве

Павел Юстер в спектакле Театра ОМ «Макбет. Эманация тьмы» создаёт сразу две линии — Макбета и Банко. В этой постановке они становятся не просто разными героями Шекспира, а двумя сторонами одного внутреннего мира: действием и свидетельством, внешней экспрессией и скрытым проживанием.
В интервью Павел рассказывает о работе с текстом Шекспира, партнёрстве, физической нагрузке роли, музыке Светланы Ретюнской, режиссёрском процессе Романа Акимова и о том, почему его «Макбет» говорит не только о власти и убийстве, но и о человеческой неосознанности.

Павел, когда вы впервые узнали, что в спектакле будете связаны сразу с Макбетом и Банко, какой была первая реакция? Это показалось вам вызовом, странностью, подарком или опасной задачей?

Помню, как, ещё учась в театральном, смотрел записи английских постановок по Шекспиру, вдохновлялся оригинальным текстом и мечтал. Определённо, играть двух героев, да ещё и в «Макбете», было вызовом.
У Шекспира Макбет и Банко — разные люди. В спектакле Театра ОМ они становятся двумя сторонами одного внутреннего мира. Когда вы впервые почувствовали, что это решение действительно работает?

В каждом из нас условно присутствуют субличности, архетипы, эго и тень, маски и истинные стремления. Это стало основой к разбору роли. Макбет и Банко действительно вписываются в такое решение.

Говорят, что спектакль закрепляется в своей задуманной форме где-то к двадцатому сыгранному. Думаю, что ещё более точное обоснование в моих героях впереди, но, надо сказать, уже чувствую колоссальный рост.

Что для вас сложнее: существовать в Макбете — человеке действия, желания, страха и власти — или в Банко, который словно слышит и видит больше, чем может сказать?

Сложности в этом плане не ощущаю. Это две стороны одной медали: экспрессия, внешнее проявление и внутреннее проживание. Одно без другого не существует. Хотя Макбет своей выразительностью порой перетягивает канат.

После работы над спектаклем ваше личное отношение к Макбету изменилось? Он для вас злодей, жертва, человек, который не справился с собой, или всё гораздо сложнее?

Вспоминаются наши первоначальные обсуждения пьесы, когда Макбет казался самим коварством. Сейчас же это многогранник со своими иллюзиями, слабостями, неосознанностью и потенциалом. Похоже на каждого из нас, не правда ли?

В чём для вас главный ужас этой истории: в убийстве, в жажде власти, в потере себя или в том, что человек может очень долго не понимать, куда он уже пришёл?

На ум приходят слова Карла Юнга: «Пока вы не сделаете бессознательное сознательным, оно будет управлять вашей жизнью, и вы будете называть это судьбой». Конечно, вся трагедия этой истории в том, что человек себе сам не принадлежит и, главное, не догадывается об этом, а, попавшись в сети, всё сильнее вязнет там. Становится функцией и умирает, не успев родиться.

Как вы работаете с текстом Шекспира в таком спектакле? Вы отталкиваетесь от смысла фразы, от ритма, от внутреннего состояния, от партнёра — или каждый раз это собирается иначе?

Здесь много тонкостей, и одновременно есть за что зацепиться. Классическая школа, разбор пьесы, контакт с партнёром, жизнь здесь и сейчас рождают каждый раз что-то новое.

Одновременно с этим есть ритм спектакля, который надо удерживать, а также заложенный Шекспиром ритм самого текста. В некоторых сценах — декламация, монологи, где подключается чувственное их прочтение, что не исключает внутреннего действия.

Был ли в процессе момент, когда какая-то сцена вдруг открылась совсем по-другому — не так, как вы понимали её раньше? Что это была за сцена?

Наверное, до сих пор для меня раскрывается сцена, сложная технически и внутренне, где на глазах у зрителя борются части моего героя, в сути, взывая друг к другу о помощи. Однажды она открылась так.

Как строится ваша работа с Романом Акимовым? Он больше направляет, спорит, провоцирует, удерживает процесс — или создаёт условия, в которых вы сами приходите к открытию?

Тут процесс обоюдный: я иду за режиссёрской мыслью Романа, в свою очередь переработав, присвоив её, проявляя в этом индивидуальность. Думаю, у нас хорошее взаимопонимание. Присутствует всё, что вы уточнили.

Есть ли режиссёрская мысль или фраза Романа Акимова, которая особенно сильно повлияла на ваше понимание Макбета или Банко?

Понимание сложилось в совокупности процесса. Постепенно: читая режиссёрский дневник, который от репетиции к репетиции пополнялся, изучая психоанализ, внутренний мир человека.

В спектакле очень важны партнёры. Кто или что сильнее всего влияет на вас во время показа: конкретный партнёр, общий ритм, музыка, пространство, зритель?

В нашем пока ещё камерном зале, конечно, сильно ощущается зритель, когда ты буквально видишь глаза и реакцию каждого, и каждый раз это другое явление.

Невероятная музыка композитора Светланы Ретюнской — одна из основ постановки. Детальность костюмов и реквизита «вносит» меня в действие. И, наконец, ритм, который сильно влияет на включённость, физическое и сценическое самочувствие.

Бывает ли так, что партнёр на сцене неожиданно меняет ваше внутреннее состояние, и вам приходится идти за этим, а не за заранее найденным решением?

Спектакль только набирает обороты. Теперь, после премьеры, как раз начинается работа по поиску в выстроенной форме лёгкости, свободы, импровизации, идущей от партнёра, что, конечно, требует основательного владения профессией всей труппой.

Что в этой работе оказалось самым трудным физически? Не эмоционально или философски, а именно телесно: дыхание, напряжение, ритм, выдержка, переходы?

Каждый спектакль — как бег на длинную дистанцию с периодическими спринтами и подъёмами в горку, нарастающими к финалу, вдобавок к приличному весу костюма.

Роль крайне насыщена физически, отсюда большая нагрузка на весь организм, что в концепции постановки, на самом деле, помогает. Стараюсь в напряжении искать расслабление.

А что оказалось самым трудным внутренне — то, к чему вы не были готовы в начале работы?

Не скажу, что к чему-то не был готов. Отмечу два момента. Первое — всё же затрагиваются самые хтонические вопросы, которые внутренне, как актёру, мне нужно оправдать. Поначалу, в поисках образа, чтобы нащупать то самое, конечно, чувствовал это влияние.

Второе — расщепление на Макбета и Банко, что в моменте требует мгновенной перестройки внутреннего мира.

В таком тяжёлом материале наверняка были и смешные, нелепые или неожиданные моменты на репетициях. Можете вспомнить случай, который сейчас уже воспринимается с улыбкой?

Чуть не забыл: при всей нагрузке пришлось репетировать и выпускать премьеру с гипсом на левой кисти. Большой палец был характерно перебинтован, так что его называли «башмачок маленького Мука» / «лампа Аладдина». Улыбаюсь.

Что вы хотели бы, чтобы зритель почувствовал, выходя после спектакля? Не понял, не объяснил себе, а именно почувствовал.

Как ни парадоксально, зов души, вибрацию пространства, словно луч солнца, пробивающийся в бездну океана.

Если бы после показа к вам подошёл зритель и спросил: «О чём для вас этот Макбет?» — что бы вы ответили без длинных театральных объяснений?

О (не)осознанности в бесконечности световых лет.

Павел, спасибо Вам за интервью!

До новых встреч!