Николай Галлямов: Макдуф в спектакле «Макбет» Театра ОМ в Москве

Николай Галлямов в спектакле Театра ОМ «Макбет. Эманация тьмы» создаёт Макдуфа — фигуру, которую невозможно свести к привычному образу спасителя или благородного героя. В этой постановке Макдуф становится частью того же трагического механизма, который разрушает Макбета: человеком, пережившим потерю, боль и необходимость действия.

В интервью Николай рассказывает о работе с текстом Шекспира, поиске фантома Макдафа, взаимодействии с Павлом Юстером, режиссёрском процессе Романа Акимова и о том, почему его герой — это не надежда в чистом виде, а «полевой цветок с кровавыми листьями, мечтающий об уютном саде».

Николай, когда вы впервые начали работать над Макдуфом, каким он вам показался — героем, человеком долга, мстителем, потерянным человеком или чем-то совсем другим?

При прочтении оригинальной пьесы «Макбет» я видел героя, но я читал, не заглядывая за текст. А после прочтения «Макбет. Эманация тьмы» я увидел мстителя в руках кукловода.

Я часто обращался после к оригиналу, перечитывал, подмечал то, что Роман Акимов обнажил в нашем прочтении. Мы разбирали каждое явление по строчкам, пытаясь дойти до самой сути. И сколько же всего там! Шекспир поражает. После такого детального разбора…
Макдуфа часто воспринимают как того, кто приходит восстановить справедливость. В вашей постановке всё сложнее. Что для вас в нём главное — справедливость, боль, судьба или невозможность не действовать?

Я думаю, высокое чувство справедливости не даёт ему достаточно времени принять взвешенное решение. Ему необходимо действовать.
В какой момент вы почувствовали, что Макдуф — не просто противник Макбета, а отдельная трагедия внутри этой истории?

Я часто размышлял о своём фантоме перед сном. В голове пролетали сцены, и в один из таких моментов я почувствовал его боль — боль его поступков и его мыслей.

В этот момент ты не думаешь о нём как о функции палача: фигуры были так расставлены. Макдуф, как и Макбет, — заложник в этой «игре» Ведьм.
Что для вас страшнее в пути Макдафа: потеря семьи, необходимость мести или то, что он сам становится частью того же кровавого механизма?

Всё, конечно же, взаимосвязано, одно вытекает из другого. Но потеря семьи — это слом того фундамента, где он ещё мог держать меч в ножнах и мыслить.
Как вы понимаете его поступок в финале? Это победа, возмездие, исполнение долга или ещё один виток общей тьмы?

Возмездие как проявление воли тьмы и инстинкта самосохранения. Виток общей тьмы, который не даёт ему разрушиться.
В спектакле Макдуф не выглядит простым «спасителем». Как вам удалось уйти от привычного образа благородного героя?

Уже при работе над фантомом я не воспринимал его как спасителя. Наверное, это из-за структуры нашего проявления: я просто не могу прикрепить к нему что-то привычное вроде «образа благородного героя».
Есть ли в Макдуфе наивность? Он человек, который ясно видит происходящее, или тот, кто слишком поздно понимает, в какой мир попал?

Макдуф наивен. У меня как-то возникала ассоциация, что он ходит по огромным трёхмерным буквам, не имея возможности прочитать предложение, которое выстраивается.

И я думаю, что это тоже его «тумблер», сдерживающий его, чтобы не разрушиться: вера, что справедливость восторжествует.
Как вы работаете с внутренним состоянием человека, который теряет самое дорогое, но должен не разрушиться, а продолжить действовать?

Макдуф — меч, выкованный искусным кузнецом с целью выдержать как можно больше ударов. У него есть механизмы защиты, которые срабатывают, помогая держать его в строю.

И я думал о том, сколько он может выдержать, сколько циклов продержится и увидит ли он свет, которого так ждёт. От этих мыслей мне бывает очень тяжело.
Что оказалось самым трудным в роли Макдуфа — удержать боль, ярость, достоинство, растерянность или физическое напряжение?

Очень тяжело осознавать масштаб тех процессов, которые происходят в Макдуфе. Каждый раз я ищу новые подходы внутренней подготовки к сценам, и этому процессу не будет конца.

Конденсировать то безумное бурление внутри — очень тяжело. Сейчас я работаю над своей концентрацией, над тем, как я провожу время до спектакля, чтобы быть собранным, быть готовым удерживать это в себе до нужного момента.
Как строилась ваша работа с режиссёром Романом Акимовым? Он помогал вам искать Макдафа как человека или как часть более большого трагического процесса?

Было очень много вопросов, очень много размышлений. Это работало со всеми ребятами. Роман давал направления, где искать ответы, и показывал, какие вопросы мы сами должны задавать себе при создании своего фантома.

Человек и есть часть большого трагического процесса в нашем прочтении.
Была ли у Романа Акимова фраза или режиссёрская мысль, после которой вы вдруг иначе увидели Макдуфа?

С Романом у нас был длинный путь, сложно выделить что-то одно. Не всегда я сразу понимал его мысли. Что-то неожиданно вводило меня в ступор во время лекций по Аутонике, где-то какое-то слово — и вдруг ты смотришь под новым углом.

Все наши разговоры сажают во мне ростки, которые прорастают до сих пор.
Как вы взаимодействуете с Павлом Юстером в линии Макдуфа и Макбета? Для вас это встреча двух людей, двух судеб или двух сил внутри одного мира?

Наблюдая за фантомом Паши во время проявлений, я вижу его трансформации через боль, ломающуюся фигуру. А мы нитями тянемся по воле могущественных сил по шахматной доске, и это будто взгляд сверху.

Но в общих сценах при взаимодействии я вижу человека с высокой вибрацией, температурой. Оставить его — означает оставить плавиться окружающих рядом с ним людей.
Есть ли сцена, в которой вы каждый раз чувствуете особую внутреннюю опасность — не в техническом смысле, а потому что в ней легко потерять правду?

«Я не предатель!» Эта сцена — концентрат внутренней борьбы Макдафа, крик, который мне бывает сложно найти в моменте. Каждый раз — как в первый раз.
Как в этой роли работает тело? Макдуф рождается из напряжения, из движения, из сдержанности, из удара, из взгляда?

Внутреннее напряжение при внешней сдержанности. Поток его мыслей борется со стальным телом-орудием, высвечивая всё через взгляд.
В таком тяжёлом материале всегда бывают неожиданные человеческие моменты. Было ли на репетициях что-то смешное или нелепое, что помогало выдохнуть?

Да, наша атмосфера и доверие в театре дают возможность выдохнуть через шутки. Когда работаешь очень долго с одним текстом, видишь его буквально повсюду, так что остроумные добавления шекспировских строчек в бытовых ситуациях помогают.
Если говорить без театральных терминов: о чём для вас история Макдуфа?

О трагической судьбе человека, которому накидка палача пришлась впору.
Что эта роль изменила в вас как в артисте — дала больше жёсткости, внимания, внутренней тишины, смелости?

Я думаю, не совсем роль, а в целом проявление дало мне очень много, включая перечисленное. Это большой процесс подготовки, тренингов, лекций, книг, дневников, мыслей. И для меня это уже неотделимо.
Как вы думаете, зритель должен видеть в Макдуфе надежду — или ему важно почувствовать, что даже надежда в этом мире имеет страшную цену?

Не думаю, что зритель должен. Каждый будет смотреть через своё восприятие, и я не могу сказать, что в кого попадёт. Но хотелось бы, чтобы попали поступки, их цена и последствия.
Если бы Макдуф мог задать один вопрос Макбету перед финалом, что бы это был за вопрос?

Что дала тебе корона?
И если одним предложением: кто такой ваш Макдуф в «Эманации тьмы»?

Полевой цветок с кровавыми листьями, мечтающий об уютном саде.

Николай, спасибо Вам за интервью!

До новых встреч в Театре ОМ!