ЕЛЕНА ИОСИФОВА: БАРАБАРЫНЯ В «ПОДВАЛЬНЫЙ БАРАБАН» Театра ОМ в Москве

Елена Иосифова возвращается в Театр ОМ через спектакль-явление «Подвальный барабан» — не просто выходом на сцену, а внутренним возвращением в пространство, с которым связан её большой творческий путь. 

В интервью Елена рассказывает о возвращении после разлуки, работе с текстом Гийома Аполлинера, ощущении театра «над атмосферой», доверии режиссёру Роману Акимову, страхе снова прозвучать и том, почему для неё дом — это люди, которые горят творчеством.

Елена, ваше появление в «Подвальном барабане» стало не просто выходом в спектакле, а возвращением в Театр ОМ после долгой разлуки. Что вы почувствовали в тот момент, когда снова оказались внутри этого пространства?

Да, это действительно так. И моё появление в поэтическом спектакле «Подвальный барабан», и строчки, с которых оно начинается: «Спускаясь с тех высот, где мыслит свет…» — это моё возвращение в Театр ОМ, место, где я вместе с другими ребятами прошла большой путь.

Конечно, это было очень волнительно. Я чувствовала в первую очередь огромную ответственность, потому что ребята уже живут этим длительное время, и важно было гармонично влиться в этот творческий поток. Стать единым дыханием нашего явления.

Я очень благодарна Роману за его доверие. Часто бывает, что он верит в нас больше, чем мы сами, и это заряжает и подбадривает.

Вы появляетесь не из-за кулис, а из зрительного зала. Это очень точное решение: будто человек возвращается не только на сцену, но и из самой жизни. Как вы сами воспринимаете этот выход?

В наших явлениях, спектаклях, никогда ничего не бывает просто так. Конечно, моё появление из зрительского зала было символично. Это не было эффектной режиссёрской формой, а было живым импульсом, который создал ещё одно ответвление и развитие общей концепции действия.

В этот момент я чувствовала, как пространство становится для меня живой материей, как происходит энергетическое слияние со зрителем. По крайней мере, мне хочется верить, что так и было.

После долгой паузы возвращаться к театру бывает непросто: меняется человек, меняется театр, меняется внутренний опыт. Что в вас самой изменилось за время этой разлуки?

Я действительно за это время пережила очень непростой трансформационный период, где нужно было делать осознанный выбор. Думаю, что это способствовало моему ментальному взрослению. Было пережито и осознано очень много моментов, которые принято называть опытом. И в такие моменты мне очень помогало творчество.

Несмотря на то что я была физически далеко от театра, я всегда чувствовала связь, она сохранялась в разлуке. Я продолжала принимать участие дистанционно, читала книги, изучала материал, который мне отправлял Роман Евгеньевич. Старалась сохранять творческий тонус.

И, читая стихотворение в «Подвальном барабане», я, конечно, делилась со зрителем всем тем, что накопилось в душе. Это было неким откровением.

Вы читаете фрагмент из «Костра» Гийома Аполлинера — текст, где есть высоты, свет, театр над атмосферой, огонь, сфинксы, светящиеся звери. Что в этом стихотворении оказалось для вас самым близким именно сейчас?

Когда Роман Евгеньевич предложил ввестись в премьеру с текстом Аполлинера, я почувствовала: это тот вызов, который мне нужен. Стать проводником и пропустить через себя сюрреалистический поток образов — это редкая возможность для творца.

Готовясь к премьере, я, конечно, изучала автора, потому что до этого никогда не сталкивалась с его поэзией.

Гийом Аполлинер — поэт-новатор. Его поэзия — поток образов, где логика уступает место иррациональному и сновидению. Поэтому, на мой взгляд, было важно не играть смыслы и не иллюстрировать образы, а проживать их.

Каждый раз это были новые образы. Какие-то очень сильно проникали в меня и давали толчок в психике, вызывая мощный поток чувств.

Вообще, мне кажется, поэзия — это то, что не объясняют, а переживают. Она не декларирует, не показывает, а живёт, дышит. Поэтому я не сравниваю и не оцениваю, что было ближе. Я старалась проживать текст честно и исходить из того, что происходит в этот момент внутри меня.

Но есть ключевая строка для меня: «Искать ответ и ждать, пока тебя сожрут». Это не про жертву, а про доверие. Доверие процессу: ты не контролируешь огонь, но позволяешь ему светить через тебя.

В этом тексте есть образ театра, построенного «над нашей атмосферой». Как вы его чувствуете — как мистическое пространство, как сон, как предчувствие или как место, где человек встречается с чем-то больше себя?

Для меня образ театра Аполлинера — это все перечисленные состояния одновременно, но в особой последовательности, как слои атмосферы. Сначала — предчувствие. Когда произносишь «над нашей атмосферой», тело само тянется вверх, дыхание становится легче. Это не интеллектуальный образ, а физическое ощущение: как будто воздух в зале меняется, становится прозрачнее. Как перед грозой, только наоборот: не давление, а освобождение.

Затем — сон, но не бегство от реальности, а прозрение от иллюзий. И мистическое пространство встречи. 

Но не с «высшими силами» в религиозном смысле, а с тем, что больше собственного «я». Возможно, с человеческой памятью, с архетипом, с коллективным бессознательным. Театр над атмосферой — это что-то трансцендентное, предельно чувственное.

Вообще, мне кажется, что поэзия Аполлинера — как сновидение: если начать объяснять образы словами, они рассыпаются.

Ваше появление начинается из зрительских рядов. Как вы чувствуете зрителя в этот момент — как свидетеля, как участника, как часть общего дыхания спектакля?

Да, и это был мой первый опыт — находиться так близко к зрителю, глаза в глаза.

Кто-то затаил дыхание, кто-то чуть подался вперёд, кто-то, наоборот, отстранился. Это не оценка, мне кажется, это некая сонастройка. Аполлинер писал без знаков препинания, чтобы дать слову свободу. И когда я читала из зала, то чувствовала эту свободу.

Это позволило зрителю быть не пассивным наблюдателем, а соучастником этого процесса.

Слово попадает в пространство до того, как зритель успевает «включить критика». Он сначала чувствует, а потом думает. Мой внутренний образ, который я себе представляла, — что мы все в том самом театре «над атмосферой».

И мне хочется надеяться, что зрители после нашего спектакля ушли с вопросами, а вместе мы создали пространство для внутреннего диалога.

Был ли в момент возвращения какой-то личный страх: не технический, а человеческий — снова войти, снова быть увиденной, снова прозвучать?

Конечно, я очень переживала. Когда по возвращении в Москву наш художественный руководитель сообщил, что я ввожусь в новый спектакль, а до премьеры всего полторы недели, да ещё и материал такой сложный, я помню, как моё сердце бешено забилось прямо в ритме нашего барабана!

Но я не воспринимала это как «начать сначала», а скорее как продолжение пути, который начался ещё с Мастерской. Главное, чему я научилась в ней, — чтобы творить, не обязательно нужна сцена и зрители. Я могу это делать всегда и везде, независимо от обстоятельств. И когда я была разлучена с коллегами, театром и сценой, я продолжала заниматься сама. Мы много пишем: анализы, рассказы, даже стихи. Этим я и занималась в своё отсутствие.

Есть ли в «Подвальном барабане» место, которое вы особенно любите — не обязательно самое эффектное, а то, где каждый раз что-то по-настоящему откликается внутри?

Мне кажется, магия заключается не в том, чтобы найти один идеальный момент, а в том, чтобы быть открытым и позволить каждый раз чему-то новому или тому же самому моменту, но уже по-другому, попасть в тебя.

Поэтому я не выбираю любимый момент. Скорее, я открыта для момента, который выберет меня. Сегодня на репетиции это пауза, завтра — интонация, послезавтра — взгляд актёра, проступившая жилка на виске, подступающий ком к горлу, застывший крик в паузе. Но этот момент тем и прекрасен, что уже не повторится никогда, ведь живое не повторяется. И если каждый вечер что-то открывается по-новому, значит, мы не играем спектакль-явление, а проживаем его. В этом и есть, как мне кажется, смысл театра.

Один и тот же текст, один и тот же свет — но в каждое проявление зал другой. И я другая. И партнёр другой. И пространство. И то, что вчера прозвучало как вопрос, сегодня может отозваться как ответ. То, что вчера не воспринималось, сегодня вдруг срезонирует во мне.

После возвращения вы снова оказались рядом с коллегами, с которыми связан общий путь Театра ОМ. Кто-то из участников спектакля особенно запомнился вам изнутри процесса? Чьё исполнение или присутствие вас задело?

Я не выделю кого-то одного — не потому, что все одинаково хороши, а потому, что каждый из нас отдельно — та уникальная связующая единица, которая создаёт магию этого явления, спектакля. Мне кажется, это происходит именно в ансамблевом дыхании. Как отдельные ноты гармонично сливаются в аккорд.

Есть, конечно, моменты, которые трогают меня всегда. Например, во время прочтения стихотворения «Стихи о неизвестном солдате» Мандельштама я каждый раз не могу сдержать слёз.

Наверное, тем и прекрасно создаваемое пространство, что в нём можно не бояться быть уязвимым и находить в этом силу.

В таком серьёзном и поэтическом спектакле всё равно есть место неожиданностям и юмору. Был ли в процессе момент, когда вы вдруг улыбнулись и почувствовали: да, это живой театр, здесь всё может случиться?

Да, конечно! Мы всегда после спектакля обсуждаем и делимся своими впечатлениями. Последний раз я помню, как искренне удивлялась тому, что не поняла момента, когда актёр забыл текст, потому что он настолько искренне импровизировал, что я думала: так и должно быть. И это было так по-живому!

Или как создалось впечатление, когда Коля сделал более долгую паузу перед своим выходом, что зрители начали аплодировать. Возникло ощущение, что он не выходит на сцену, пока ему не поаплодируют. Мы так смеялись!

Если зритель после «Подвального барабана» спросит вас: «Что для вас значит это возвращение?» — что бы вы ответили просто, без красивых формул?

Говорят, дом — это родные стены, а для меня дом — это люди, которые горят творчеством. Я вернулась домой.
Елена, спасибо Вам за интервью!

До скорых встреч в театре ОМ!