Сергей Сухин: Король Дункан в спектакле «Макбет» Театра ОМ в Москве

Сергей Сухин в спектакле Театра ОМ «Макбет. Эманация тьмы» создаёт Дункана — не просто «хорошего короля», убитого Макбетом, а сложную фигуру власти, страха и распада. В этой постановке Дункан существует не только как живой правитель, но и как призрак, фантом, наказание и память, возвращающаяся внутри сознания Макбета.

В интервью Сергей рассказывает о Дункане как о человеке власти, о сценах с Павлом Юстером, о призраке после убийства, о работе с режиссёром Романом Акимовым и о том, почему преступление в «Макбете» не заканчивается поступком, а продолжает жить внутри человека.

Сергей, каким вы впервые увидели Дункана — мудрым королём, слабым правителем, человеком власти, жертвой или фигурой, которая гораздо сложнее этих определений?

Впервые я рассмотрел Дункана как человека, обладающего властью, которая основана на силе его королевской фигуры и страхе перед ней. Когда его сила стремительно угасает ввиду регулярных бунтов и сопутствующих им кровопролитий, он пытается внушить подданным ещё больший страх.

Здесь выходит наружу жадность, алчность, подозрительность. Холодный ум мудрого правителя постепенно превращается в оголённый нерв, и повсеместное умерщвление оппонентов становится единственным надёжным средством удержать власть.

Дункана часто воспринимают как «хорошего короля», которого убивает Макбет. В вашей постановке, кажется, всё устроено не так просто. Что вам важно было в нём не упростить?

Дункан не менее кровожаден, чем Макбет. К трону ему несут черепа побеждённых бывших друзей и подданных. Правление Дункана — не время тишины и спокойствия, это военное время.

Но ни одна война не развивается ровно так, как того хочет человек, она — стихия. Наступает момент, когда руками Макбета эта стихия сбрасывает Дункана. Она же сбросит и главного героя. Попытки упорядочить этот хаос не приносят успеха ни Дункану, ни Макбету.

Трон становится не местом силы, а невыносимым бременем. Мне бы не хотелось упрощать в Дункане именно этот момент перехода, когда всесильность становится проклятьем.

Что в Дункане делает его уязвимым? Это доверие, усталость, страх, человеческая мягкость, слепота власти или что-то другое?

Дункана делает уязвимым жажда сохранить трон. На смену расчётливому, холодному уму приходит страх. Страх провоцирует агрессию, она принимает разрушительные формы — в первую очередь внутри него самого.

Хочу предположить, что до основных событий пьесы бунты в королевстве были явлением нередким. К ним все привыкли. Малькольм отлично раскрывает этот момент в пьесе. Для него подавление бунтов — регулярная работа, как и для Макбета. Вдвоём они делают всю грязную работу.

В какой-то момент Дункана делает уязвимым именно слабость его фигуры перед профессиональными убийцами, чьи личные интересы, подкреплённые храбростью и бесстрашием, становятся всё выше интересов короля.

Как вы понимаете его власть? Она держится на силе, привычке, статусе, ритуале, страхе других — или уже начинает распадаться ещё до убийства?

Подкрепляя предыдущий ответ, замечу, что власть Дункана с самого начала пьесы уже непрочна, и с этой проблемой фантом борется привычными методами военного времени.

Мне кажется, королевская власть держится на строго выверенном ритуале. Но со временем ритуал перестаёт работать, если фигура короля более не подкреплена реальным статусом, реальной организационной силой, которую Дункан стремительно теряет уже в самом начале пьесы.

В какой момент работы вы почувствовали, что Дункан — не просто жертва Макбета, а важная часть того мира, который сам же и делает возможным трагедию?

Когда следил за процессом изменения Макбета после убийства. Если бы Дункан был лишь очередной жертвой, это была бы история с поля битвы, а не история предательства.

Вселяя повсеместный страх в борьбе за власть, Макбет сам до смерти напуган собственными же поступками. И ужасающая глубина самого первого из них — убийство короля — рождает начало трагедии.

Как вы работаете с Дунканом до убийства и после него? Это один и тот же человек, или после смерти он превращается уже в другое существо?

С самого начала спектакля фантом задаёт темп развитию дальнейших событий. Дункан занимает пространство сцены, сжимая её в кулаке, при этом сдерживая внутренние сомнения и страх перед расправой. Интуитивно фантом чувствует приближение исхода, но чем более явно это проявляется в атмосфере спектакля, тем крепче сжимается кулак.

После смерти Дункан становится отражением кровожадности Макбета. Сцена явления призрака в спектакле показывает расщепление личности главного героя. Призрак Дункана — неосознанная часть психики. Можно назвать её порывом совести, но, мне кажется, это сильно упрощает объём Макбета.

Дункан — это явление вытесненной тревоги, превратившейся в неконтролируемый страх. В сцене явления призрака для меня открывается возможность взаимодействовать с самыми уязвимыми сторонами психики Макбета.

После убийства Дункан возвращается как призрак, фантом, наказание, напоминание, почти форма безумия. Что для вас самое точное слово для этого состояния?

Фантом Дункана проявляется в памяти Макбета, становясь формой безумия.

Когда Дункан становится призраком, он пугает Макбета, обвиняет его, просит, преследует — или просто не даёт ему забыть то, что уже невозможно отменить?

Вновь и вновь появляющийся призрак — это манифестация сомнений главного героя. Дункан напоминает Макбету, кто он есть на самом деле.

Макбет слишком слаб для правителя, это не его место. Призрак Дункана давит на неполноценность Макбета как правителя, на его моральные разногласия и фактическую нелегитимность. Призрак не даёт забыть о том, каким путём Макбет добивается трона.

Что сложнее играть: живого короля, у которого ещё есть власть и тело, или мёртвого Дункана, который становится сильнее именно после смерти?

Тяжелее играть живого правителя, ведь живой человек — не функция, в отличие от призрака с чётко очерченным полем действия и давления.

Интересная и сложная задача — играть внешне сильного человека, наполненного страхами. С призраком же всё куда более прямо: я знаю болевые точки и знаю, что должен на них давить. Моё восприятие узко направленно и лишено полутонов сомнения, жалости.

Есть ли в вашем призраке Дункана человеческая боль — или он уже часть сознания Макбета, часть его распада?

Поддерживая ответ на предыдущий вопрос, скажу, что человеческой боли в фантоме призрака нет. Являясь воплощением страха перед содеянным, он сталкивает Макбета с осознанием себя как убийцы, а не воина.

Как вы находили физику призрака? Это другое дыхание, другой взгляд, другая пластика, другой ритм ?

Когда мы ставили сцены с призраком, акцент был сделан на изменении ритма. Пока общая динамика сцен остаётся довольно высокой, призрак существует в своём темпе. Существование в этих сценах похоже на начинающийся шторм в море: фантом подобен неспокойным водам, что постепенно набирают силу, обрушиваясь волнами на Макбета.

Отдельно замечу, что важную роль в физике призрака играет его дыхание. Им я как раз и задаю эту динамику.

Как вы работаете с Павлом Юстером в сценах, где Дункан становится для Макбета не человеком, а внутренним преследованием? Что между вами происходит на сцене?

В этих сценах я вижу Макбета как никогда слабым. Паша раскрывает самые болезненные стороны психики его фантома. Я прихожу к нему как наказание.

Этот процесс напоминает бесконечную погоню, точнее — убегание главного героя от причины всех болезненных мыслей в его голове. И мне необходимо догнать его и поставить перед ним зеркало, сделать так, чтобы Макбет не смог отвернуться от его самого большого страха перед своим естеством — непознанным, лишённым логики и контроля.

В спектакле важна тема памяти: то, что было уничтожено, не исчезает, а возвращается. Можно ли сказать, что ваш Дункан — это память, которая обрела тело?

Можно сказать, что Дункан в памяти Макбета — это неразрешённая моральная дилемма, которая не даёт ему покоя. Образ Дункана, всплывающий в памяти Макбета, говорит ему не только о собственной неуравновешенности, но и бесконечно прокручивает вопрос: «На что я готов пойти ради власти?»

Ответы на эти вопросы пугают главного героя. Также ответ на вопрос о власти ему сполна дают Ведьмы. Они тоже являются частью его сознания и пугают его не меньше, чем проявляющийся в памяти образ убитого короля.

Как строилась работа с режиссёром Романом Акимовым над Дунканом? Он больше раскрывал его как правителя, как жертву, как фантом или как часть сознания Макбета?

Фантом Дункана многогранен, и в нём находится место каждому проявлению, присущему живому человеку, живому правителю.

Раскрывая его как правителя, мы сделали акцент на внутренней неуверенности Дункана в своих силах, которая является драйвером к его внешней агрессии. Однако для раскрытия глубины фантома Дункана я всегда держу в уме, что он есть часть сознания Макбета, так как весь спектакль представляется мне внутренним процессом больного человека в разрезе. Само расположение зрительских мест как бы намекает на это.

Была ли режиссёрская мысль или фраза, после которой вы вдруг поняли, каким должен быть Дункан после смерти?

Нет, я думаю, что это состояние пришло в процессе проявлений.

Что в этой роли оказалось неожиданным лично для вас? Может быть, вы нашли в Дункане не слабость, а что-то страшное, скрытое, неочевидное?

Неожиданным для меня оказалось открытие Дункана как человека, способного искренне восхититься своим потенциальным оппонентом. Я уловил это отношение через чувство ревности к Макбету.

Дункан одновременно полон опасений по поводу усиливающейся фигуры Макбета, зависти, но вместе с тем всё это покоится на неосознанном восхищении фигурой Макбета. Глубокой привязанностью к ней.

В паузах между героями, когда стихает накал, спадает динамика и сцена погружается в тишину, в этом молчании два воина видят друг в друге как бы свои отражения. Они из одной среды, знают, что такое смерть, они решают, кому умереть. Эта власть роднит их не только на общем социальном уровне, но и на уровне духа.

В таком мрачном материале наверняка были репетиционные моменты, когда становилось смешно или нелепо просто потому, что театр всё равно остаётся живым. Был ли такой случай с вашим Дунканом?

У меня заложило нос на репетиции. И, произнося раскалённый монолог, я подавился словами, начал задыхаться соплями, продолжая по инерции гнать текст, посадил голос, надулся, раскраснелся, с глазами навыкат, вызвал всеобщий смех и побежал в туалет. Это было лучшее облегчение носа от соплей в моей жизни.

Если зритель видит Дункана как призрака, что ему важно почувствовать: страх, сострадание, вину, невозможность забыть или то, что преступление всегда продолжает жить после самого поступка?

Если в процессе спектакля или после него у зрителя возникнет в памяти его собственный образ страха, я бы хотел, чтобы зритель не побоялся его прожить, не отгонял от себя «злые» мысли, но имел мужество осознать их, посмотреть на этот внутренний процесс как бы со стороны — как на спектакле, наблюдая за отношениями призрака Дункана с Макбетом.

Ведь самые жуткие мысли и воспоминания всё равно остаются с нами, их нельзя выкорчевать, но можно научиться с ними жить.

Как вы думаете, Дункан в этом спектакле простил бы Макбета — или вопрос прощения здесь уже невозможен?

Прощать — это дело живых. Мёртвые не оценивают и не принимают решений. Я бы поставил вопрос иначе: может ли Макбет себя простить? Кажется, нет.

Если одним предложением: кто такой ваш Дункан в «Эманации тьмы»?

Ассоциативно — клубок красных ниток из сухожилий и нервов, материал для королевского облачения.

Бытово — Дункан человек, выбитый из позиции равновесия, король, подвешенный над собственным троном.

Спасибо Вам за интервью!

Увидимся в театре ОМ!