Анастасия Столова: Ангел в спектакле «Макбет» Театра ОМ в Москве

Анастасия Столова рассказывает о роли Ангела в спектакле «Макбет. Эманация тьмы» Театра ОМ — первой части трилогии «Человек пробудившийся».

Анастасия, Ангел в этом спектакле — не привычный символ утешения. Когда вы впервые начали работать над этой фигурой, что было самым трудным: не сделать его «светлым образом» в банальном смысле?

Работа над моим фантомом началась ещё год назад, в 2025-м. Тогда нас было трое, поэтому нащупать именно свою сторону существования было непросто. Мы действовали едино, но хотели отделиться друг от друга, выявить свой характер. Оттого очеловечивались или становились роботами.

Сейчас, когда Ангел остался один, я чувствую свободу, потому что могу двигаться и реагировать так, как чувствую в моменте, как чувствует мой фантом. Самое сложное было — перестать очеловечивать его и приписывать ему боли людские. Работа над этим ещё ведётся.

Как вы для себя поняли природу Ангела в мире «Эманации тьмы»: он спасает, свидетельствует, предупреждает, сопровождает — или просто остаётся рядом там, где уже почти невозможно помочь?

Я дам неоднозначный ответ, потому что и существование Ангела в «Эманации» неоднозначно. Есть поступок. Попытка. Но вместе с тем есть момент простого наблюдения, изучения.

Мне ближе всего мысль о том, что даже в самую мрачную погоду солнце продолжает оставаться на своём месте и светить. Он всегда рядом, даже если герои «Эманации» отказываются его видеть. Что-то материнское.

Но Ангел, конечно, не солнце и не мать. Это только Бог, а он — его посланник и глаз. Думаю, есть и другие, кто простым наблюдением не ограничится. Видите, как неоднозначно?

В этой постановке Ангел существует внутри пространства, где тьма не просто наступает, а становится законом мира. Как удерживать свет,?

Тьма, холод, шёпот — всё это начинаешь слышать, погружаясь в мир «Эманации». Ленты-паутины, хрустальные глаза и кровь. Однако даже так я чувствовала запах ладана и свечей, пока другие ощущали благовония ведьм.

И чтобы не превращать существование в красивую позу, нужно заниматься не собой любимым, а партнёром: в данном случае — душой.

Есть ли в вашем Ангеле человеческая боль? Или он находится за пределами человеческих реакций — страха, жалости, отчаяния?

Раньше я видела в нём гордость. Придумала, что его так наказали: отправили в «Эманацию» пытаться что-то изменить. Сейчас, наверное, или я выросла, или за год поумнела — и вижу это иначе.

Ангел даёт выбор, как даёт выбор человеку Бог. Мы не можем властвовать над душами, но мы можем предложить им руку помощи.

Конечно, в нём есть человеческая боль, потому что сосуд этого фантома — я, простой человек. Мы сливаемся, порою что-то человеческое побеждает, но с каждой репетицией и показом становится незримым.

В последний раз он, Ангел, так разошёлся, что всю его боль — неощутимую для меня и нечеловеческую — я почувствовала только после проявления и прощания со зрителем. Моё тело не могло выдержать этого: сердце болело, я дрожала, как после истерики. А Ангел только пускал слёзы.

Что для вас оказалось важнее в работе над Ангелом — чистота, сила, сострадание, внутренняя дисциплина или способность выдерживать происходящее до самого конца?

Наверное, это усидчивость и способность погружаться в каждое слово без остатка, но при этом телом и душой не умирать и не позволять черноте завладеть сердцем.

Ангел в спектакле не может остановить трагедию напрямую. Как вы передаете это сценически: как бессилие, как верность, как ожидание или как иной тип действия?

Смесь всего. Сначала — бессилие, потом — отчаяние. Но в конце концов — терпение как суть ангельского бытия.

Я понимаю: мой Ангел знает, что Бог всегда рядом, даже в такой тьме, через своих созданий. Это даёт силы продолжать. Это рождает надежду. Через любовь.

Если Макбет оказывается человеком, который всё глубже уходит в тьму, то что видит ваш Ангел в нём — преступника, заблудшего, обречённого, ребёнка, душу, которой ещё можно протянуть руку?

Никогда не думала о Макбете как о преступнике. Это всегда ребёнок, которого хочется обнять, пригреть. И даже после его равнодушия — протянуть руку.

Мы видим, как Банко в нём — эта бабочка, эта душа — слабеет. Это очень тяжело вынести. Да, неразумный ребёнок-подросток, думающий, что поступает верно, отрекаясь от своих родителей и восхваляя тьму.

Я вижу, мы видим, как он умирает каждый раз. Наш ребёнок.

Как вы работаете с моментом, когда от вас требуется не активное действие, а особое качество внимания? Трудно ли на сцене «быть», а не «делать»?

Когда Ангел остался один, без других Ангелов, подробная задача стала даваться легче. Мало кто из зрителей замечает, но проживание не прекращается. Оно выражается не в действиях, а в мимике, в боли сердца, в дрожании рук.

Сначала «быть», а не «делать» очень трудно. Потом привыкаешь. Потом начинаешь в этом находить смыслы.

Что в этой роли происходит с вашим телом? Ангел рождается из лёгкости, из напряжения, из неподвижности, из взгляда?

Ангел — как бы красиво это слово ни звучало — приходит через лёгкость и открытость, но отягощает мою человеческую душу. С ним приходят его чувства, его знания, его надежда. Они тяжелы. Дыхание помогает нам слиться и настроиться.

Как строилась ваша работа с режиссёром Романом Акимовым? Он помогал искать Ангела как образ, как состояние или как нечто иное?

Режиссёр не прекращает работу и внутреннюю настройку актёров, мне кажется, никогда. До сих пор помню упражнение, где мы искали своего фантома и соприкасались с ним через восприятие. Теперь это наш ритуал перед каждым прогоном.

Был ли момент на репетициях, когда вы вдруг почувствовали: «Вот он, мой Ангел»? Не придумали, не поняли умом, а именно почувствовали?

Возможно, где-то в теле. Возможно, когда из ожидания переходишь в действие, направляя дух Дункана на Макбета. Больше думаю о процессе в этот момент, чем о поисках. Мне кажется, это только после репетиций понимается.

Как вам удаётся не потеряться в общей тёмной материи спектакля и при этом не выпадать из неё? Ведь Ангел здесь не снаружи мира, а внутри его страшного процесса.

Я не только страшусь холода и мертвечины «Эманации тьмы». Я также принимаю это как отдельный мир, который стоит изучения. Мне любопытно, интересно, порою завораживающе. Но всё это только маска перед кровавым пиром. Это я тоже понимаю.

В спектакле много сильных партнёрских взаимодействий. Кто или что сильнее всего меняет ваше состояние на сцене — Макбет, Ведьмы, Геката, Мироздание, музыка?

Я всегда думала, что это Макбет. Но скорее музыка берёт меня под руки и даже помогает идти там, где хотелось бы упасть.

Есть ли сцена, где вашему Ангелу особенно трудно оставаться Ангелом? Где возникает соблазн вмешаться, закричать, остановить, нарушить ход происходящего?

Конечно, но здесь стоит разделить меня и Ангела.

Я хочу вмешаться почти везде, хочу достать меч и, как облезлых сорок, прогнать всю эту тёмную шоблу. Ангел вмешивается только если видит затухание Банко или предвидит смерть. Также он вмешивается, когда понимает, что в нём нуждаются.

В остальном он присутствует. Можно сказать, для этого мира он вмешивается всегда — даже простым наблюдением. Вместе мы находим какой-то баланс.

Как вы думаете, зритель воспринимает Ангела как надежду — или как напоминание о том, что надежда не всегда может отменить трагедию?

Мне хотелось бы верить, что Ангел — это символ выбора и надежды. Что даже в такой тьме есть свет. А уж последствия и смерти — результат выбора героев. Мы не властители над душами. Заставлять их идти к свету — такое же насилие.

В такой серьёзной работе всегда есть неожиданные человеческие моменты. Было ли на репетициях что-то смешное, трогательное или странное, что помогло вам иначе почувствовать своего Ангела?

Наверное, совсем недавно, когда одна из Ведьм — Ярославна — до проявления положила мне на плечи свои руки. Это была сонастройка, поддержка, некие объятия.

Я рада, что у нас нет ненависти из-за наших фантомов. Только противостояние. Мне кажется, это по-ангельски. Ведь и Ведьмы как творцы, как актёры, что недавно отметил наш режиссёр, тоже Ангелы. Ведьмы — только фантомы.

Что эта роль изменила в вас как в творце? Появилось ли другое ощущение, партнёра, ответственности, присутствия?

Я явно прокачала своё внимание. Когда сидишь и ловишь ноты мелодии, когда видишь, как передвигаются партнёры, как сглатывают слюну перед фразой, как пот течёт со лба Макбета, — всё это удивительная жизнь в процессе. А за жизнью можно только наблюдать и любоваться.

Также я учусь не уходить вглубь эмоций, чтобы потом не разваливаться физически. Это сложно, но нужно каждому актёру.

Если бы Ангел мог сказать Макбету только одну фразу — не из текста, а от себя, — что бы это было?

«Я всегда буду рядом с тобой» — даже если он перережет весь мир.

Мне кажется, к каждому человеку прикреплён его Ангел, который плачет, смеётся, но главное — остаётся.

Что для вас самое страшное в мире «Эманации тьмы»: сама тьма или то, что свет может быть рядом, но человек всё равно выбирает иначе?

Выбор — это право человека, та великая благодать от Бога. Поэтому выбор, каким бы он ни был, не пугает. Нам остаётся его принимать — даже после всех подсказок и попыток вести человека.

Пугает, если тьма отравляет собственную душу. Если хочется вдруг кричать и мстить за выбор. А такое бывало. То есть порою тьма побеждает и свет. Здесь важно отдышаться, понять и не кричать на себя: всё происходит так, как должно быть. Ведь и в Гекату проникает капля солнца.

Если объяснить без символов и высоких слов: кто такой ваш Ангел в этом спектакле?

Как тут обойтись без символов? Это очень сложно.

Друг.

Спасибо Вам!

Приходите на наши спектакли!